veciy.ru

23.06.18
[1]
переходы:34

скачать файл
Ребенок мертв!

133


Грэхем Филлипс

ПАДЕНИЕ СЮЗАННЫ ЛЕНОКС



OCR Fedundra


ГЛАВА ПЕРВАЯ

Ребенок мертв! — сказала сиделка Нора.

Дело происходило в одной из комнат второ­го этажа претенциозного особняка в городе Сэдэрланде, расположенном на берегу реки Индианы.

Оба окна были открыты настежь, и, тем не менее, занавески даже не колыхались, что сви­детельствовало о горячем, удушливом июнь­ском воздухе. Середину огромной комнаты за­нимал овальный стол, покрытый несколькими белоснежными простынями, и на нем лежало тельце новорожденной девочки.

С одной стороны, ближе к окну, стояла Но­ра. Жесткие и грубые черты ее лица, которые можно было принять за следы тяжелого труда, в действительности являлись результатом не­здоровой жизни. Невероятный бюст и бока и вместе с тем изможденное лицо, худые руки и жилистая тонкая шея были также карой за не­воздержанность Норы.

Молодой человек со светлыми волосами и с чистым гладким лицом, стоявший по другую сторону стола, лицом к свету, был доктор Сти­вене, молодой врач, лишь недавно окончивший университет, ученик знаменитого Шульце, мно­гое сделавшего для того, чтобы внести в амери­канскую медицину здравый смысл, и способ­ствовавшего борьбе со всякого рода знахар­ством. В течение почти целого часа молодой Стивенс без пиджака и с засученными рукавами бился над тельцем, лежавшим на столе. Он ис­пробовал все, что только подсказывали ему чтение, университетские лекции и недолгий опыт —; приблизительно все те же методы, к ко­торым врач прибегает для оживления утоплен­ника. Сиделка Нора внимательно наблюдала за ними, сперва с большим интересом и с наде­ждой. Затем уже только с интересом, но мало-помалу в ней стало зарождаться неодобрение, о чем говорили плотно стиснутые губы и злобно поблескивавшие глаза. Ей начинало казаться, что усилия доктора Стивенса переходят в свя­тотатство, что он как бы бросает вызов вер­дикту всемогущего. Однако, она не проронила ни звука и заговорила лишь тогда, когда моло­дой врач выпрямился и, пробормотав нечто вроде проклятия, вытер пот, выступивший у него на лице и на руках.

Убедившись, что он, по-видимому, не слы­хал ее слов, Нора повторила громче, отчекани­вая каждый слог:

Ребенок мертв! Я вам говорила с самого начала!

При этом она перекрестилась, а ее мяси­стые, запекшиеся губы беззвучно бормотали молитву.

Молодой Стивенс по-прежнему оставался углубленным в свои мысли. Он с растерянным видом смотрел на крохотное тельце, напоми­навшее забавную карикатуру на человека. Было ясно, однако, что он расслышал слова сиделки, так как, обращаясь к самому себе, он тихо про­изнес:

Мертв! Гм! Что значит мертв? Всего только лишний термин для определения наше­го невежества!

Но даже в то время, когда он произносил эти слова, его мысли ни на йоту не отклонялись от первоначального своего пути. Стивенс спра­шивал себя, что предпринял бы бесстрашный и бесконечно находчивый Шульце, случись ему столкнуться с препятствием, мешавшим пре­восходной человеческой машине исполнять свои обязанности, и как он вызвал бы жизнь в этом крохотном человеческом теле.

Я готов биться об заклад, что он заста­вил бы это сердце работать! — снова пробор­мотал Стивенс.— Мне прямо-таки стыдно за себя!

Этот упрек по собственному адресу послу­жил тем поощрением, в котором нуждались его отвага и разум. Молодой врач вдруг просвет­лел, точно его осенило вдохновение. Быстро за­сунув белый платок, которым он вытирал лицо, в задний карман брюк. Стивенс прикоснулся сильной, крупной рукой к маленькой, прелест­но выгнутой грудке младенца.

Нора пришла в ужас не столько от его же­ста, сколько от выражения его глаз, и из груди ее вырвался крик, в котором перемешались и мольба и возмущение:

Не трогайте ее! Вы и так уже сделали, все, что могли... даже больше того!

Но доктор Стивенс не слушал ее.

И такой красивый ребенок к тому же! — снова пробормотал он, точно все еще коле­блясь, и старая сиделка уж было решила, что ее слова заставили его остановиться. — Стыдно, стыдно! — продолжал он, как бы урезонивая са­мого себя.— Подумать только: потерять и мать и младенца!

Она не хотела жить, — ответила Нора, и взгляд ее невольно перенесся в сторону сме­жной комнаты, где лежало тело несчастной ма­тери. — Что другое, кроме бесчестья, ждало их обеих впереди? Все будут довольны таким ис­ходом.

И такой красивый ребенок! — снова рас­сеянно пробормотал молодой врач.

Дети любви всегда красивы, — сказала сиделка Нора, глядя с грустью и нежностью на крохотную девочку.

Какая прелестная грудка! — со вздохом добавил доктор. — Какие красивые ручки и ножки! Действительно, плод любви...

Нора испуганно посмотрела на доктора. Конечно, о покойниках нужно отзываться хо­рошо, но, с другой стороны, нельзя позволять себе слишком много, когда речь идет о такой женщине.

Я все-таки попробую! — решительным голосом произнес молодой врач. — Вреда я причинить не могу, а между тем...

Не закончив начатой фразы, Стивенс одной рукой ухватил младенца за обе ножки и сразу поднял его со стола. Нора увидела крохотную фигурку, висевшую вниз головой в руке докто­ра, точно поросенок, которого мясник собира­ется подвесить на крюк. Она испустила дикий вопль и стрелою метнулась вокруг стола, что­бы силою остановить подобное надругатель­ство над мертвым телом. Но Стивенс сурово остановил ее:

Не мешайтесь не в свое дело, Нора! Отодвиньте стол к стене и уйдите с дороги. Мне нужно возможно больше места.

О, доктор! Ради Христа...

Отодвиньте стол к стене!

Нора вся съежилась под его бешеным взглядом. Она невольно подумала, что огром­ные усилия, потраченные доктором за несколь­ко последних часов, вместе с разочарованием и невыносимой жарой, лишили его разума. Не будучи в состоянии заставить себя выполнить его приказание, она отошла в дальний угол комнаты ко второму окну.

Стивенс громко выругался. Одним пинком ноги он опрокинул стол и оттолкнул его к сте­не, затем стал в самой середине комнаты, об­вел взглядом потолок, пол и стены и воскли­кнул:

Ну, теперь посмотрим!

Нора стояла, прислонившись к окну, при­жав руки к своей огромной груди, и, словно окаменев от ужаса, глядела на Стивенса. А тот, точно древний воин, размахивающий огром­ной дубиной, стал вертеть телом ребенка над головой во всю длину вытянутой руки. Все бы­стрее и быстрее кружился он, и, наконец, дыха­ние стало с шумом вырываться из его груди, а по лицу и по шее потекли струйки пота. Все быстрее и быстрее вертелось между потолком, полом и стенами тельце малютки, все быстрее и быстрее кружился, оставаясь в центре комна­ты, молодой врач, перед глазами которого вра­щалась вся комната. Ошеломленной сиделке мгновения казались часами, а лицо врача — обликом дьявола.

Она стала было приходить в себя от охва­тившего ее столбняка и уже хотела с криком броситься вон из комнаты. Но вдруг до ее слу­ха донесся какой-то странный звук. Нора ахну­ла и с такой силой втянула воздух в легкие, что ее могучая грудь, казалось, вот-вот прорвет ситцевую темницу, стягивавшую ее. Вытянув вперед шею, сиделка следила за Стивенсом, ко­торый кружился в середине комнаты и с бе­шеной силой крутил в воздухе маленькое на­гое тело.

Что это? — хрипло произнесла она. — Это вы или...

Она не закончила фразы и стала прислуши­ваться... И снова до нее донесся тот же звук, — звук, который издает тонущий, задыхаясь в не­посильной борьбе.

Это... это...— залепетала Нора. — Док­тор, что это такое?

Это жизнь! — с трудом и хриплым голо­сом ответил ей Стивенс, и глаза его блеснули торжеством. — Это жизнь!

Он все еще продолжал вертеть малютку, но уже не так быстро и не с такой силою. И мало-помалу чуть слышный звук стал расти и расти и, наконец, превратился в крик, — в крик живо­го существа.

Она жива! — не человеческим голосом закричала сиделка. — Она жива!

Словно увлеченная движениями молодого врача, она тоже стала кружиться по комнате и раскачиваться из стороны в сторону, то ло­мая руки, то хлопая себя по лицу и по груди, то рыдая, то как-то неестественно смеясь. Нако­нец, она протянула руки вверх и воскликнула:

Бог внял моим молитвам! Вы убьете ее, зверь вы этакий! — добавила она, подбегая к доктору. — Отдайте мне ребенка! Не смейте больше крутить его!

Но Стивенс не обращал на нее ни малейше­го внимания и все продолжал свое, пока дет­ский писк не перешел, под конец, в жалобный вопль протеста. Лишь тогда он остановился и, обхватив младенца обеими руками, расхохо­тался и воскликнул голосом, в котором звучали нотки материнской нежности:

Ах ты, маленькая лиса! Наконец-то я вернул тебя к жизни! Нора, живее стол!

Сиделка подняла стол, снова покрыла его простынями и тотчас же протянула руки, горя желанием скорее взять ребенка. Стивенс мот­нул головой, отказываясь расстаться с драго­ценной ношей, положил девочку на стол, пощу­пал пульс и приложился ухом к ее сердцу. Впро­чем, в последнем не было никакой надобности, так как громкий рев свидетельствовал о беспо­мощном негодовании младенца. Его величество-дитя возмущалось всем своим маленьким существом, — следовательно, оно жило всем своим существом.

Сердце работает изумительно,— сказал молодой врач, отойдя на шаг от стола, подбоченясь и гордо откинув голову назад. — В жи­зни не видел более здорового ребенка. Пройдет много лет, пока это маленькое создание снова будет близко к смерти!

Но теперь Нора, в свою очередь, не обраща­ла внимания на его слова. Она пеленала и не­жным голосом успокаивала громко ревевшего младенца.

Полно, полно, — ласково бормотала она. — Нора не даст никому тебя обидеть. Злой дядя больше не тронет тебя. Нет, нет, нет! Злой дядя больше не прикоснется к тебе!

Дверь в спальню отворилась. Суеверная си­делка стала белей полотна. Она вся съежилась и медленно повернула голову, ожидая увидеть еще одного воскресшего покойника — «бедную мисс Лореллу», мать ожившего ребенка.

Но Лорелла Ленокс спала вечным сном, и в дверях стояла ее старшая замужняя сестра Фанни, хозяйка дома. Фанни была не блондин­ка и не брюнетка, не высокая, но и не малень­кая, не тощая, но и не полная, не красивая, но и не дурнушка, не умная, но и не глупая, не осо­бенно опрятная, но и не неряшливая. Словом, это было одно из незаметных человеческих со­зданий, играющих роль незыблемых про­странств на бурном житейском море и отдаю­щихся во власть обстоятельств так же покорно, как облака отдаются порывам ветра.

Когда жалобный крик малютки достиг слу­ха Фанни, она вздрогнула и испуганно воскли­кнула:

Что это значит?

Мы спасли ребенка, миссис Верхэм, — ответил молодой доктор, торжествующе глядя на нее поверх очков.

О! — только произнесла миссис Верхэм и сразу опустилась на огромный диван, стояв­ший возле двери.

И какой прелестный ребенок! — поспе­шила добавить старая сиделка.

В интонации ее голоса слышна была моль­ба, так как она женским инстинктом угадала бурю, бушевавшую в эту минуту в душе миссис Верхэм.

Я никогда еще не видел более красивой девочки, — добавил доктор Стивенс.

Девочки! — воскликнула Фанни Верхэм, вскакивая с дивана. — Это девочка?

Старая сиделка утвердительно кивнула го­ловой. Молодой врач опустил глаза. Он понял, что его победа — лишь победа медицинской точки зрения, что есть еще оборотная сторона медали: появление так называемого незаконно­рожденного ребенка.

Девочка! — простонала Фанни, снова опускаясь на диван. — Господи, смилуйся над нами!

Жалобный крик ребенка становился все на­стойчивее и громче. После непродолжительной душевной борьбы Фанни поднялась вторично, быстро подошла к столу и посмотрела на кро­хотное, беспомощное создание. Выражение лица ее смягчилось. Фанни четыре раза пережила муки материнства. Но только один из ее мла­денцев выжил, — ее прелестная белокурая дву­хлетняя Руфь, — и Фанни знала, что детей у нее больше уже никогда не будет. Слезы заструи­лись из ее глаз.

Хотела бы я знать, что с вами делается, Нора! — обратилась она к сиделке. — Почему вы стоите тут, не обращая внимания на бедную малютку?

Старая сиделка кинулась к столу, но Фанни уже сама, принялась пеленать ребенка. Доктор в сильном смущении отошел к окну в угол ком­наты. Миссис Верхэм долго и с нежной забот­ливостью возилась с новорожденной и, нако­нец, передала ее сиделке.

Теперь отнесите младенца в ванную, — сказала она. — Там все приготовлено... Хотя я никогда не думала...

Нора уже собралась итти, но миссис Верхэм остановила ее:

Дайте мне еще раз взглянуть на нее.

Нора поняла, в чем дело. Фанни Верхэм на­деялась распознать в личике новорожденной признаки сходства с тем, в ком она подозрева­ла отца, так как бедная Лорелла с упрямством, достойным фамилии Ленокс, унесла в могилу свою тайну. Ни один мужчина никогда не сде­лал бы попытки что-либо обнаружить в этом вспухшем, перекошенном от крика и сморщен­ном личике. Но то мужчина, а Фанни и Нора были женщины.

Сдается мне, что она вся в Леноксов, — заметила сиделка. — Но я так думаю... Я только думаю, что есть и кое-что из фамильных черт...

Она остановилась, ожидая поощрения, раньше чем продолжать.

Гольтов, — чуть слышно подсказала ей Фанни.

Да, Гольтов, — подтвердила Нора, тоже понижая голос, — Носик как-будто Гольта, и уши тоже... и глаза, как-будто...

Возможно, возможно, — с сомнением в голосе сказала Фанни и глубоко вздохнула. По­том она скорбно покачала головой:

Но что пользы! Лореллы уже нет в жи­вых, а сегодня утром генерал Гольт был у мое­го мужа и принес письмо от сына. Джимми от­рицает, будто он в чем-либо виноват. Возмо­жно, что это так, но возможно, опять-таки, что генерал велел ему так написать, угрозами на­стояв на своем. Что пользы? — повторила она. — Мы все равно ничего уже теперь не узнаем.

Фанни была права. Тайна так и осталась тайной.

Когда доктор Стивенс вышел из дому, Джордж Верхэм остановил его у калитки и спросил с тревогой в голосе:

Правда, что ребенок остался в живых?

Совершенно верно, — подтвердил Сти­вене.

Верхэм угрюмо молчал, стоя с опущенными глазами. Ему, очевидно, было стыдно своих мыслей, но, вместе с тем, он считал, что они вполне естественны, логичны и человечны. Когда молодой врач собрался-было открыть ка­литку, Верхэм снова спросил его:

Скажи, пожалуйста, моя жена... Моя же­на ничего не говорила насчет того, что она на­мерена предпринять?

Нет, Джордж. Она не сказала ни слова. Ведь ты знаешь, как она любит детей.

Да, я знаю. Фанни истинная женщина. А Лорелла, — добавил он, точно бросая кому-то вызов, — а Лорелла была обворожительная девушка.

И она была так же добра душой, как хо­роша лицом, — горячо добавил Стивенс.

Подумать только, что она до конца скрыла имя обольстившего ее негодяя! — крикнул Верхэм, и на лице его отразилась не­обузданная жестокость. — Если я когда-нибудь поймаю этого... этого... я его в решето превращу!

Да, если его поймают, его вздернут на сук! — подтвердил Стивенс.

Еще бы! — воскликнул Верхэм. — Прав­да, мы живем не на юге, но все-таки мы зна­ем, как разделываться с подобными типами!

Джордж Верхэм несколько успокоился и до­бавил:

Жалко мне младенца. Тяжело ему при­дется в жизни.

Молодой врач залился румянцем, точно он был в чем-то виноват.

Это... это девочка,— пробормотал он.

Верхэм уставился на него, открыв рот от изумления.

Девочка! — воскликнул он, и лицо его приняло багровый оттенок. — Девочка! Чорт возьми! Что за несчастье! Боже мой, девочка!

Никто в этом городе не станет упрекать ее в чем-либо, — пытался утешить его доктор Стивенс.

А! Что ты такое говоришь, Боб? Ты сам знаешь не хуже меня, как обстоит дело. Девоч­ка!.. Хотел бы я знать, что намеревается пред­принять Фанни.

Было нетрудно угадать, что происходило у него на душе, когда он бешено повернулся к Стивенсу и почти крикнул:

Мы не можем оставить ее у себя! Пони­маешь, не можем!

Но что же станет с нею, в таком слу­чае? — с ласковой укоризной возразил молодой врач.

Джордж Верхэм в течение некоторого вре­мени бессмысленно жестикулировал обеими руками. Наконец, овладев собою, он ответил:

Будь я проклят, если я знаю, что с нею станется! Но у меня есть моя собственная де­вочка, о которой я должен позаботиться. Я не хочу, я не желаю нести ответственность...

Доктор Стивенс прервал его и, открывая ка­литку, сказал:

До свидания, Джордж! Я вечером снова загляну. А пока что, — добавил он, желая хоть сколько-нибудь подбодрить своего друга, — незачем тебе убивать себя излишними трево­гами.

Но Верхэм уже не слушал его. Низко опу­стив голову, брел он по дорожке, которая вела к дому, и что-то бормотал про себя.

Когда его жена, видя, что больше скрывать уже нельзя, рассказала ему про беду, свалив­шуюся на голову бедной Лореллы, жалость и любовь к девушке, прожившей в его доме пять лет, взяли верх над его принципами. Было решено, что Фанни поедет с Лореллой в Нью-Йорк, чтобы там схоронить все концы и тогда лишь вернуться обратно. Но когда все было уже готово к отъезду, Лорелла вдруг слегла и, сколько ни настаивали и Джордж и Фанни, ни за что не хотела открыть имени своего обольстителя.

Я ему сказала, а он... Я больше не хочу его видеть.

Вот все, что она отвечала на их мольбы. Когда же они и после этого продолжали на­стаивать, она ответила, что он не женился бы на ней даже в том случае, если бы она согласи­лась выйти за него замуж. И с упрямством, ха­рактерным для всех Леноксов, осталась верна себе до конца.

Ее родные подозревали Джимми Гольта, так как он больше всех других молодых людей уделял ей внимание, а потом совершенно не­ожиданно уехал в Европу изучать архитектуру. Но Лорелла категорически отрицала его вину.

Если вы убьете его, то на вашу голову па­дет кровь невинного человека! — заявила она Джорджу Верхэм.

Последний был доведен до отчаяния ее упрямством и вначале готов был уступить ее просьбе и позволить ей уехать. Но Фанни и слышать об этом не хотела. И он сдался. Теперь, шагая по дорожке, он мысленно говорил себе:

Нужно куда-нибудь отправить этого ре­бенка, чтобы никогда больше о нем не слышать. Будь это мальчик, тогда бы еще полбеды. Но девочка... Нет, нет! Девушка, у которой нет имени, это непоправимое зло.

Разговор на эту тему зашел у него с женой лишь через неделю после погребения Лореллы, но Джордж ни на минуту не переставал ломать голову над мучительным вопросом. Он сидел в своем большом гастрономическом магазине, размышляя о бесчестьи, свалившемся на него, так как было очевидно, что его жена успела крепко-накрепко привязаться к ребенку. Ему стыдно было на улице показаться. Он знал, что таится на уме каждого встречного. Он ясно слышал шопот, раздававшийся за его спиной, точно это были громкие крики. И он так же ма­ло доверял своему мягкому сердцу, как и серд­цу своей жены. Но ради собственной дочери, решил он, нужно действовать твердо и непоко­лебимо.

Однажды утром, когда Джордж после зав­трака собрался итти в магазин, он резко повер­нулся к жене и порывисто сказал:

Послушай, Фанни, ты не находишь, что лучше было бы отослать куда-нибудь ребенка, чтобы... чтобы делу был конец?

Нет! — категорически отрезала Фанни. — Я решила оставить ребенка у себя.

Это несправедливо по отношению к на­шей Руфи.

Легко сказать — отослать ребенка! Но куда?

Куда бы то ни было. Отдать на воспита­ние кому-нибудь в Чикаго, в Цинциннати, в Луизвилле...

Дочь Лореллы?

А ты подумала, что будет, когда она и Руфь подрастут?

Вовсе уж люди не так плохи, как о них думают.

За грехи отцов отвечают дети...

Мне до этого дела нет, — прервала его Фанни. — Я люблю девочку, и я оставлю ее у себя. Обожди минутку.

Она сейчас же вернулась, неся младенца на руках.

Ты только взгляни на нее, — сказала она. Джордж насупил брови и пытался отвести взгляд, но невольно его потянуло к этому пре­лестному, свежему и невинному личику.

И ты подумай только, Джордж, что ма­лютка была уже почти мертвая, ее словно чу­дом вернули к жизни!

Из груди Джорджа вырвался стон.

Боже мой! Я не знаю, что мне делать. Но это несправедливо по отношению к нашей Руфи!

Я совершенно с тобой не согласна, Джордж... Поцелуй ее!

Верхэм прикоснулся губами к нежной пу­хлой щечке, напоминавшей румяное спелое яблочко. Ребенок открыл широко дивные тем­ные глаза, поднял пухлые ручонки и зас­меялся... Да еще каким звонким смехом!..

И в доме Верхэма уже больше не говори­лось о том, чтобы отослать куда-нибудь ре­бенка.


ГЛАВА ВТОРАЯ

Приблизительно семнадцать лет спустя, в прекрасное июньское утро, Руфь Верхэм вы­шла из дому и по длинной дорожке направи­лась к калитке. Ей исполнилось девятнадцать лет, двадцатый был уже не за горами, и она во всех отношениях была красивой девушкой. Руфь выросла и превратилась в маленькую ху­денькую блондинку, — в одну из тех, которые по изяществу своему напоминают кукол и ко­торые манят к себе свежестью и чистотою. На ней было сейчас новое летнее платье, цвет кото­рого гармонировал не только с ее голубыми глазами, но и с ее румянцем. Девушка была прелестна, и она это вполне сознавала. Подоб­но всем провинциальным девушкам, она не переставала мечтать о прекрасном чужестран­це, который когда-нибудь встретится ей на жи­зненном пути и влюбится в нее с первого взгляда.

Погода играет немалую роль в грезах юно­сти, и Руфи казалось, что этот день как нельзя больше подходит для того, чтобы встретить его, героя своего романа. Дело в том, что неза­долго перед выходом из дому она, захлебы­ваясь, глотала последнюю повесть знаменито­го Роберта Чемберса и добрых четверть часа любовалась иллюстрацией, на которой был изображен герой. И сейчас она вышла из дому, окрыленная надеждой, словно в монотонной, однообразной и тоскливой жизни Сэдэрланда подобные романы были самым заурядным явлением.

Девушка прошла только несколько шагов, как из окна второго этажа послышался девичий голос:

Руфь, а Руфь! Ты разве не обождешь меня?

Девушка остановилась. На лице ее появи­лось выражение, отнюдь не гармонировавшее с ее прелестным летним костюмом.

Не желаю ходить вместе с нею! — пробормотала она. — Не желаю, вот и все!

Она медленно повернулась и постаралась согнать с лица то выражение, которое, несом­ненно, произвело бы на кого угодно весьма не­приятное впечатление. С приветливой улыбкой подняла она голову к окну, в котором смутно видны были очертания женской фигуры. По-ви­димому, девушка, окликнувшая Руфь, была не совсем одета и не рисковала показаться в окне.

Я не могу ждать тебя, дорогая, — сказала прелестная блондинка. — Я очень спе­шу. Мама просила сейчас же принести ей шелк, а мне нужно еще подобрать его.

Но я уже почти готова, — снова послы­шался умоляющий голос, более музыкальный, более приятный, чем довольно резкое сопрано Руфи.

Нет, я не могу. Мы встретимся у папы в магазине.

Ну, как хочешь.

Руфь снова пустилась в путь, самодовольно улыбаясь.

Это значит, — почти громко произнесла она, — что сегодня меня в магазине папы не бу­дет.

Но только она вышла на широкую тени­стую безмолвную улицу, ее нагнала Лотти Райт, проезжавшая в маленькой двуколке. И, конечно, Лотти остановила своего пони под тенью огромного каштана и, передав Руфи при­глашение к ней на танцы, стала подробно рас­сказывать, как у нее будет убрано к балу, какие будут розданы гостям подарки, какое будет угощение, кто будет присутствовать, кто в ка­ких будет костюмах, и так далее, и так далее. Руфи все это было, конечно, чрезвычайно инте­ресно, но она то и дело вспоминала о чем-то таком, что вынуждало ее время от времени оглядываться в сторону большого дома, из ко­торого она только-что вышла. Но если бы даже ей не было так интересно, она не посмела бы прервать Лотти Райт, — единственная дочь бо­гатейшего жителя Сэдэрланда, естественно, была арбитром, так сказать, для молодежи ма­ленького городка.

Но Лотти вдруг сама умолкла и сейчас же добавила:

Пожалуй, мне пора ехать дальше. Вот как-раз идет твоя кузина. Ты, наверно, жда­ла ее?

Руфь сделала огромное напряжение над со­бою, чтобы ничем не выдать своих чувств, но, вопреки ей самой, румянец залил ее лицо, и брови ее нахмурились.

Мне очень жаль, что я не могу пригла­сить Сюзи, — продолжала Лотти тоном лице­мерного сожаления. — Но, видишь ли, нас бу­дет как раз восемнадцать пар... И я не могу...

Ну, конечно, — поспешила поддержать ее Руфь. — Сюзанна и сама поймет.

Я бы ни за что в мире не хотела обидеть ее, — продолжала Лотти.

Она говорила с самодовольной доброде­телью священника, повествующего прихожа­нам о том, каким хорошим сотворил его бог. Ее выпуклые, невыразительные глаза смотре­ли на дорожку с выражением, весьма близким к зависти. У Лотти было одутловатое лицо с нездоровой маслянистой кожей и со мно­жеством темно-красных прыщей на подбородке. Многие женщины могут позволить себе сколько угодно сладостей без вреда для цвета своего ли­ца, но это, увы, не относилось к Лотти Райт.

Мне очень жаль Сюзи, — добавила она тем покровительственным тоном, который знаком всякому, когда-либо соприкасавшемуся с «об­ществом», будь то в Китае или в Перу. — И я бы сказала, что вы удивительно даже хорошо к ней относитесь. Но, конечно, каждому жаль ее, и все стараются быть возможно ласковее с нею. Скажи, пожалуйста, Руфь, она знает... ну, ты понимаешь, что я хочу сказать?

Я думаю, что знает, — ответила Руфь и почти опустила голову под действием гнету­щей душевной боли. — Но Сюзи очень хорошая и милая девушка.

Еще бы! — подтвердила Лотти. — Папа говорит, что она самая красивая девушка во всём городе.

С этими словами, Лотти взяла вожжи в руки и продолжала путь, предварите­льно бросив девушке, приближавшейся к ней:

Здравствуй, Сюзи!

Что за отвратительное создание, эта Лотти Райт! — воскликнула Руфь, обращаясь к своей кузине.

Да, язык у нее злой, — согласилась Сю­занна. — Но сердце, я думаю, у нее доброе. Она много помогает бедным.

Сюзанна Ленокс была высокая и стройная девушка с густыми темными волосами, с чуть бледным, но вполне здоровым цветом лица.

Она только потому помогает бедным, что любит всем покровительствовать и выслу­шивать лесть. Она злючка, я тебе говорю! Представь себе, она не хочет пригласить тебя к ним на бал!

Сюзанна, однако, нисколько не была рас­строена этим.

Лотти имеет полное право приглашать кого ей угодно. И если бы я устраивала вече­ринку, — смеясь, добавила она, — мне бы тоже не хотелось пригласить ее... Впрочем, нет, я, по­жалуй, пригласила бы ее, чтобы она не чувство­вала себя обиженной.

Ну, а ты, разве ты не чувствуешь себя обиженной?

Сюзанна покачала головой.

Нисколько. В последнее время у меня со­всем пропала охота ходить на вечеринки. Ник­то не хочет со мной танцевать, и мне надоело сидеть все время у стены.

Эти слова сильно тронули великодушное минутами сердце Руфи, и на глазах у нее выступили слезы. Она с некоторой жалостью посмо­трела на кузину, но едва она снова увидела пре­лестные черты лица Сюзанны, все добрые чув­ства испарились в ее душе, и их вытеснила злая, черная зависть. Сюзанне еще не исполнилось семнадцати, но она и умом и телом была разви­та несоразмерно с годами. Между тем Руфь старалась уверить себя, — и это иногда удава­лось ей, — что она умнее и красивее своей кузи­ны. Будучи, все же, проницательной особой, как истинная дочь Верхэма, она иногда мучи­лась сомнениями на этот счет, и даже больше чем сомнениями. Тот, кто никогда не страдал от мук своего тщеславия, конечно, осудит ее. Но если вам знакома боль, которую вызывает в душе необходимость уступить кому-нибудь первенство, то вы проникнетесь некоторым со­чувствием к Руфи, тщетно боровшейся со смертным грехом зависти.

Не могло быть никакого сомнения в том, что Сюзанна Ленокс была самой красивой де­вушкой во всем Сэдэрланде. Ее глаза, казав­шиеся темными в детстве, теперь были голубо­вато-серыми. Волосы ее, брови и ресницы так и остались темными, а полные румяные губы резко выделялись на бледном лице. Нос в до­статочной степени отличался от классической формы, весьма однообразной и всем приев­шейся, а ноздри больше чего-либо другого го­ворили о богатом воображении и темперамен­те. Что же касается ее шеи, то достаточно было взглянуть на нее, чтобы решить, чего коснутся раньше всего губы возлюбленного.

Когда Сюзанна улыбалась, она обнаруживала крупные белые ровные зубы. Улыбка ее сама по себе была обворожительной и плени­тельной. Ее походка вполне соответствовала прелести лица и изяществу фигуры, а голову она держала прямо и гордо, но в то же время без малейшего признака заносчивости.

Нет ничего удивительного в том, что деву­шки Сэдэрланда и их родители принялись жа­леть Сюзанну, как только начала сказываться ее исключительная красота. Было вполне есте­ственно, что городок скопом стал «хорошо от­носиться к этому бедному созданию». И, раз­умеется, они достигли того, чего хотели, добив­шись полной изолированности «этого бедного создания». Молодые люди Сэдэрланда вздыха­ли по ней, но не смели приглашать ее на танцы или оставаться с нею наедине, так как на каж­дом шагу только и слышно было: «Бедная де­вушка! Как это обидно, что ни один порядоч­ный человек не может иметь с нею ничего об­щего!» Редко кто-нибудь приглашал Сюзанну танцевать, чтобы тем самым доставить себе удовольствие обнять ее дивный стан.

Тому, кто никогда не жил в маленьком про­винциальном городке, будет очень трудно по­нять, в чем выражалась та изолированность, на которую Сэдэрланд обрек молодую девушку. Все относились к ней дружелюбно, и посторон­ний человек не мог бы обнаружить какую-либо разницу в отношении к ней или к ее кузине Ру­фи. Тем не менее, ни одному молодому челове­ку никогда не пришла бы в голову мысль же­ниться на ней, ни один из них не считал ее равной себе или своим сестрам. Ее приглашали в гости лишь тогда, когда не пригласить значило бы открыто подчеркнуть свое отношение к ней. Сю­занна, между тем, была не особенно высокого мнения о себе. Она любила учиться, еще боль­ше любила читать, но всему другому предпо­читала шитье платьев и шляп — главным обра­зом для Руфи, которую она считала много кра­сивее себя. Она как-то смутно, бессознательно догадывалась, что в ней самой кроется что-то такое особенное и таинственное.

Эта изолированность привела, между про­чим, к тому, что она оставалась совершенно не­осведомленной во многих вопросах, знакомых ее сверстницам. Ни одна девушка, ни один мальчик, как бы он смел ни был, не решился бы затронуть при Сюзанне вопрос, имеющий хотя бы самое отдаленное отношение к пробле­ме пола. В пятнадцать лет Сюзанна так же ма­ло понимала таинства пола, как и при рожде­нии. Она никогда не слыхала ничего такого, что могло бы разбудить в ней любопытство. Если же кое-какие намеки и попадались ей в книгах, то она проходила мимо них, как и мимо много­го другого, что было совершенно для нее непо­нятно. Почему-то все думали, что она знает о своем происхождении, что кто-нибудь ей об этом рассказал. Даже ее тетя Фанни придержи­валась того же мнения и была уверена, что Сю­занна затаила свой секрет глубоко в сердце, и этим объясняла ее любовь к уединению, кни­гам и шитью.

Сюзанна оказалась, вопреки самой себе, тем фактором, который наиболее дурно влиял на характер Руфи. Последняя родилась, конечно, с некоторой тенденцией к зависти и мелоч­ности. Но эти черты, возможно, никогда не вы­лились бы в такую резкую форму, если бы на свете не было Сюзанны — предмета ее зависти. Все то, что составляло прелесть Сюзанны, ума­ляло достоинство ее светловолосой кузины. Нередко случалось, что обе девушки собира­лись итти куда-нибудь, и когда Сюзанна пока­зывалась во всей своей красе, Руфь под тем или иным предлогом запиралась в своей комнате и заливалась слезами злобы и ненависти.

А в школе, когда Сюзанна пожинала лавры на поприще декламации или драматических вы­ступлений, Руфь крепко закусывала губы, грудь ее высоко вздымалась, и под действием зависти вся кровь отливала от ее лица. Лишь до некото­рой степени ее утешало сознание, что все маль­чики избегают Сюзанны. Но та, казалось, ров­но ничего не замечала, оставаясь недосягаемой для какого-либо чувства мелочности.

Ненависть Руфи росла, хотя девушка тща­тельно скрывала это чувство от всех, даже от себя самой. Но в то же время она все больше привыкала зависеть от Сюзанны в выборе туалетов и всего прочего, необходимого для женщины, так как Сюзанна обладала вкусом, который совершенно отсутствовал у Руфи.

В это ясное июньское утро, когда кузины вместе шли по Главной улице, Сюзанна всем существом наслаждалась ярким солнцем, бла­гоухающим воздухом и цветочными клумбами перед хорошенькими домиками, мимо которых они проходили. Руфи же день казался мрач­ным, вся радость испарилась из ее сердца, и она всячески боролась с ненавистью к кузине, на­хлынувшей на нее с невероятной силой.

«До тех пор, пока Сюзанна будет вечно на­ходиться перед глазами людей, напоминая всем о нашем позоре, мне нечего надеяться иметь когда-либо успех», мысленно твердила она.

Но хуже всего было то, что Сюзанна в про­стеньком белом платье и в белой соломенной шляпе, почти без всякой отделки, была так хо­роша, что ее маленькая кузина совершенно те­рялась и казалась чрезвычайно заурядной.

Когда они дошли до угла Липовой улицы, Руфь совершенно потеряла всякий контроль над собою. Она остановилась, достала из пер­чатки лоскуток шелка, служившего образчи­ком, и сказала:

Ты иди в магазин и подбери шелк для мамы. Мне нужно еще повидаться с Бесси Андрюс.

Но я обещала дяде Джорджу, что приду и помогу ему разобраться в его книгах,— возразила Сюзанна.

Ты успеешь сделать и то и другое. Шелк у тебя отнимет не более одной минуты. Если бы мама знала, что ты идешь в город, она ни в коем случае не поручила бы этого мне.

С этими словами Руфь быстро засунула ло­скуток шелка за пояс Сюзанны и тотчас же пу­стилась по Липовой улице. Таким образом, Сюзанне ничего другого не оставалось, как продолжать путь одной.

В скором времени она дошла до великолеп­ного особняка семьи Райт, занимавшего целый квартал между улицами Брод и Мэртль, с од­ной стороны, и улицами Монроу и Главной, с другой. Девушка на минутку остановилась, чтобы взглянуть на рощицу вековых вязов, обрамлявших просторную лужайку, и вдруг увидела там молодого человека в полосатом летнем костюме. Почти одновременно моло­дой человек заметил ее.

Здорово, Сюзи! — крикнул он. — Ей-богу, я сейчас думал о вас.

Девушка остановилась и ответила: А мне говорили, будто вы остаетесь все ле­то в университете. Когда же вы приехали, Сам? Они поздоровались через живую ограду, до­ходившую им почти до плеч, а затем Сюзанна двинулась дальше. Юноша шагал рядом с нею, оставаясь по другую сторону ограды и отвечая по пути на ее вопросы.

Я, действительно, думал остаться на все лето в университете. Я через две недели еду обратно. Я только сегодня приехал и никого еще не видел — ни отца, ни Лотти. А вы будете сегодня у нас на вечеринке?

Нет, — ответила Сюзанна.

Почему? Сюзанна расхохоталась.

По самой простой причине. Лотти при­гласила столько-то и столько-то пар, так что я лишняя.

Ну, насчет этого мы еще посмотрим! — воскликнул Сам Райт. — Уж я позабочусь о том, чтобы вы были приглашены.

Нет! — отрезала Сюзанна тоном, кото­рый ясно говорил, что она именно так и думает. — Я не буду приглашена. Я вам очень благодарна, но я не пойду, даже если меня при­гласят.

Так разговаривая, они достигли калитки, и юноша открыл ее и вышел на улицу. Он был высок, атлетически сложен, смугл и довольно красив. Одет он был весьма стильно, как и по­добает американскому студенту старшего кур­са. Впрочем, тут главную роль играл не столь­ко университет, сколько то обстоятельство, что Сам был главным наследником огромного со­стояния Райтов. И потому-то у него и был та­кой самодовольный вид. Если бы Сюзанна бы­ла опытным человеком, ей весьма и весьма не понравился бы взгляд, которым окинул ее Сам Райт, когда они очутились рядом на улице.

Чорт возьми, как вы очаровательны, Сюзи! — воскликнул он. — Я еще не встречал девушки, которая могла бы с вами сравняться, даже там, в Ейле,1(1 Yale—один из наиболее знаменитых американских университетов.) — добавил он.

Сюзанна засмеялась и залилась румянцем.

Продолжайте, Сам,— сказала она чуть насмешливым тоном. — Мне это нравится.

Заходите к нам в сад, и мы посидим под вязами, — предложил он.

Нет, мне пора итти, — ответила она. — До свидания!

Обождите! — остановил ее Сам. — Какое у вас такое спешное дело? Это не Руфь ли идет сюда? — добавил он, случайно посмотрев вверх по улице.

Да, это она, — ответила Сюзанна. — На­до полагать, что Бэсси Андрюс не было дома.

Сам Райт издали замахал рукой, привет­ствуя Руфь, и крикнул:

Алло, Руфь! Рад вас видеть!

Руфь постаралась улыбнуться наиболее об­ворожительной улыбкой. Вместе с матерью она давно уже наметила Сама, как возможного жениха, и была чрезвычайно разочарована, узнав, что он не приезжает на каникулы.

Здравствуйте, Сам, — сказала она, пожи­мая ему руку. — Батюшки, какой у вас столич­ный вид! Не правда ли, Сюзи?

О, полно! — ответил молодой человек небрежным тоном, стараясь скрыть удоволь­ствие, которое доставил ему этот комплимент.

Сердце Руфи учащенно забилось. В памяти встала одна из иллюстраций к роману Роберта Чэмберса. Сам Райт вполне подходил для образа героя, о котором она грезила, и Руфь была рада в душе, что уделила своему туалету достаточно внимания. Но как избавиться от Сюзанны,— вот в чем был вопрос.

Я сама подберу шелк, Сюзи, — сказала она. — Тебе не придется заставить папу дожи­даться.

Сюзи вернула ей образчик шелка. Лицо ее уже не горело прежним энтузиазмом.

О, бросьте вы этот шелк! — воскликнул Сам. — Заходите лучше к нам. Я позвоню Джо Андрюсу, и мы все вместе поедем кататься.

При этом он посмотрел на Сюзанну.

Нет, я никак не могу, — ответила Сюзанна.— Я обещала дяде Джорджу быть утром в магазине.

Да полно! — упрашивал Сам. — Позво­ните ему по телефону и скажите, что не приде­те. Он не рассердится, правда, Руфь?

О, вы не знаете Сюзи! — ответила девушка и как-то напряженно засмеялась.— Она скорее умрет, чем нарушит данное обещание.

Я должна итти, — сказала Сюзанна. — До свидания!

В таком случае, пойдемте, Руфь, прово­дим ее, — предложил Сам.

Ладно, — согласилась та. — И вы помо­жете мне подобрать шелк.

О нет, это для меня не занятие, — ответил молодой Райт и добавил, обращаясь к Сюзанне: — а что вы такое собираетесь де­лать? Не могу ли я вам помочь?

Нет. Это касается только меня и дяди Джорджа.

Ну ладно, я пойду с вами до магазина... а там посмотрим.

В скором времени они находились уже в торговой части Главной улицы и приближа­лись к мануфактурному магазину Вильсона.

Ты, пожалуй, найдешь шелк здесь, — посоветовала Сюзанна своей кузине.

Руфь залилась густым румянцем, опустила ресницы чтобы скрыть огонек, блеснувший в ее глазах, и быстро ответила первое, что пришло ей в голову:

Нет, я раньше зайду к папе в магазин... Мне нужно взять у него денег.

Сам Райт все время шагал между девушками, но теперь, воспользовавшись разговором кузин, он как бы из вежливости, дабы не ме­шать им, стал рядом с Сюзанной, которая ока­залась между ним и Руфью. Последняя превос­ходно поняла, однако, этот маневр, и прекрас­ный день потерял в ее глазах всю свою пре­лесть. Она продолжала шагать, чувствуя, что слезы подкатывают к горлу, и прислушиваясь к комплиментам, которые Сам отпускал ее ку­зине, и к смеху последней. Она старалась взять себя в руки и придумать что-нибудь остроум­ное или, по меньшей мере, что-нибудь доста­точно интересное, что могло бы прекратить этот tete-a-tete и привлечь к ней внимание Сама. Но в голове у нее копошились только чер­ные, злые мысли.

У магазина «Верхэм и Компания» молодые люди остановились.

Я пожалуй, не стану заходить к папе. Пойду прямо к Вандермарку, — сказала Руфь. — Пойдемте, Сам.

Нет, мне нужно итти домой. Я еще не ви­дел ни отца, ни Лотти. Боже мой, какой тоскли­вый городок! — добавил он.

Ну, до свидания! — сказала Сюзанна и, кивнув головой, вошла в магазин.

Сам и Руфь провожали ее взорами, и после небольшой паузы молодой человек, не спуская глаз с магазина, в котором можно было еще видеть проходившую через него девушку, за­метил:

Сюзанна чертовски красивая девушка, не правда ли?

Да, да, она действительно хороша, — ответила Руфь, стараясь скрыть свои истинные чувства.

Какая фигура! — продолжал восторгать­ся молодой человек. — И у нее такая чудесная походка. Большинство женщин ходит ужасно.

Пойдемте со мною до Вандермарка, а потом я провожу вас до дому, — предложила Руфь.

Но Сам все еще смотрел вглубь магазина, где видна была прелестная головка и красивый бюст Сюзанны. В то же время Руфь, в свою очередь, не сводила глаз с красивого, щеголь­ски одетого молодого Райта, казавшегося идеальным героем романа.

Пойдемте, Сам, — снова предложила она:

Нет, спасибо, — ответил тот весьма рас­сеянно. — Мне пора домой. До свидания!

Едва взглянув на девушку, он приподнял шляпу и повернул назад.

Руфь с безутешным видом побрела в проти­воположную сторону. Ей было стыдно своих мыслей, но никогда еще стыд не мешал челове­ку отдавать себе отчет в своих истинных помы­слах. Когда она свернула с тротуара, чтобы войти к Вандермарку, она случайно посмот­рела в ту сторону, куда скрылся Сам Райт... Молодой человек шел назад, по направлению к магазину ее отца.

Руфь некоторое время колебалась, не зная, на что решиться, а потом быстро вошла в ма­нуфактурный магазин. Старший продавец, по имени Синклер, он же самый красивый моло­дой человек во всем Сэдэрланде, поспешил ей навстречу. Этот высокий, худой и точно изго­лодавшийся молодой человек горел желанием быстро разбогатеть, а потому он твердо решил жениться либо на Лотти Райт, либо на Руфи Верхэм, — предпочтительно на последней, так как Лотти, хотя и была много богаче, зато, как говорится, «лицом не вышла», а между тем, со­гласно американским традициям, лицо женщи­ны есть сама женщина. Но в это утро Синклер напрасно пустил в ход все свои мужские чары. Руфь очень спешила, была намеренно груба и, вместо того, чтобы, по обыкновению, долго выбирать шелк, флиртуя в то же время с про­давцом, она наспех подобрала нужный ей мате­риал и попросила тотчас же отослать пакет к ней на дом. Затем она быстро выбежала из магазина.

Руфь едва поспела во-время. Сам Райт только-что выходил из магазина Верхэма. Он до­вольно дружелюбно улыбнулся, но Руфь до­гадывалась, каковы его мысли в данный мо­мент.

Ну как, нашли вы то, что вам нужно бы­ло? — спросил он и тут же добавил: — Я вер­нулся, чтобы узнать, будете ли вы и Сюзи дома сегодня. Я бы тогда зашел к вам.

Руфь побледнела, услышав его слова. В этот вечер она собиралась на вечеринку к Синкле­рам и знала, что Сюзанна не была приглашена.

Разве вы не пойдете к Синклерам? — спросила она.

Но это успеется. Я думал сперва зайти к вам, а потом уже итти туда.

«Так вот оно что! — пронеслось в голове де­вушки.— Он собирается с визитом к Сюзанне!»

И на протяжении всего пути до дома Райтов Руфь боролась с овладевшей ею злобой, ста­раясь в то же время произвести возможно бо­лее выгодное впечатление на своего спутника. Но Сам был рассеян и почти оскорбительно молчалив. Дойдя до своего дома, он остано­вился, и вместе с ним задержалась и девушка. Она лелеяла в душе надежду увидеть в саду Лотти, так как это дало бы ей повод зайти в дом.

Ну, пока! — сказал Сам.

До свидания! — ответила Руфь.— Прихо­дите непременно к Синклерам. Вы, я помню, всегда хорошо танцевали.

О, танцы мне надоели,— ответил изба­лованный студент.— Но я загляну к концу. Мне нужно проводить Лотти домой.

Он довольно небрежно, но вместе с тем эле­гантно приподнял шляпу, а Руфь продолжала путь с таким ощущением, точно ее облили уша­том грязи. В дверях своего дома она встрети­лась с матерью, которая в пеньюаре и в па­пильотках спускалась со второго этажа.

Где же шелк? — воскликнула миссис Верхэм.— Ведь ты знаешь, что это для твоего платья!

Его сейчас пришлют,— ответила Руфь, и губы ее задрожали.— Я встретила Сама Райта.

А! — многозначительно произнесла ее мать, которой сразу все стало ясно.— Он, зна­чит, вернулся?

Руфь ничего не ответила. Она вместе с ма­терью поднялась по лестнице и вошла в ту ком­нату, в которой семнадцать лет тому назад доктор Стивене вырвал Сюзанну из когтей смерти. Девушка кинулась на диван и разрази­лась слезами.

Полно, полно, дорогая!—испугалась миссис Верхэм.— Что с тобой, детка?

О, мама! — рыдала девушка.— Я знаю, что это нехорошо, что это некрасиво, но... но... О, мама, я ненавижу Сюзанну! Она пошла вме­сте со мною, и Сам почти не обращал внима­ния на меня! И сегодня он придет к нам в го­сти...

Как же так? Ведь ты приглашена к Син­клерам?— воскликнула миссис Верхэм.

Да, но Сюзанна остается дома,— все еще рыдая сказала Руфь.— Сам только затем и при­дет, чтобы ее увидеть.

Прихожане второй пресвитерианской церк­ви, в которой Фанни Верхэм считалась наибо­лее примерной и добродетельной христианкой, едва ли узнали бы сейчас это лицо, окруженное тройным рядом папильоток, густо уснащенных каким-то ароматным маслом. Миссис Верхэм находилась уже во втором критическом возра­сте женщины, и все мысли, которые сейчас вол­новали ее мозг и душу, можно было прочесть у ней на лице. Она потому и дала полную волю своему выразительному лицу, что дочь не мо­гла ее видеть. Фанни Верхэм не произнесла ни слова и только опустила на плечи дочери руку, точно защищая ее. Это было нечто вроде ла­скового прикосновения львицы к своему дете-нышу. за которого она собирается вступить в бой. А потом миссис Верхэм вышла из комна­ты. Она не знала, как ей быть, но в ее душе оставалась глубокая уверенность в том, что не­обходимо что-нибудь предпринять.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Телефон находился внизу в коридоре, но ед­ва миссис Верхэм попросила соединить ее с но­мером Синклеров, Руфь уже выскочила на пло­щадку лестницы и крикнула матери:

Что ты собираешься делать, мама?

Я скажу миссис Синклер, что ты больна и не можешь притти. А вместо тебя я пошлю Сюзанну.

Не надо! — крикнула Руфь взволнован­ным и раздраженным голосом.— Не надо, ма­ма! Дай отбой, скорее!

Но послушай, Руфь, дай лучше...

Дай отбой!—настаивала на своем деву­шка. Ты не должна этого делать! Весь город будет говорить о том, что я вешаюсь на шею Саму, что я ревную его к Сюзанне!

Миссис Верхэм повесила трубку. Она была несколько испугана, но, тем не менее, далеко еще не уверовала в правоту дочери.

Я ничего лучшего не могу придумать,— сказала она.— Право же, я не вижу...

Ну, еще бы ты видела! —грубо ответила Руфь, все еще взволнованная мыслью, что еле избежала грозившей ей опасности стать посме­шищем всего города.—Теперь люди уже дале-

ко не так глупы, как раньше, мама. Теперь ник­то не верит всему тому, что говорят. Будто в Сэдэрланде для кого-нибудь секрет, что я ни­когда не болею! Нет, мама, придется нам...

Она задумчиво и медленно стала спускаться с лестницы. Миссис Верхэм молча смотрела на ее распухшее от слез лицо.

Можно было бы послать куда-нибудь Сюзанну,— предложила она.

Да, пожалуй, — согласилась Руфь.— Папа мог бы взять ее с собою, скажем, к Про­востам. Тогда Сам прямиком отправился бы к Синклерам.

Хорошо, я позвоню отцу.

Нет! — снова крикнула Руфь и даже топ­нула ногой.— Сперва позвони мистеру Прово­сту и предупреди его, что папа будет у него се­годня. А потом, когда папа вернется домой, ты с ним поговори.

Но, может быть...

Если этот план не удастся, — прервала ее Руфь,— мы успеем придумать что-нибудь дру­гое.

Мать и дочь избегали смотреть друг на дру­га. Обе они сейчас чувствовали себя дурными, мелочными и виноватыми перед Сюзанной. Но ни та, ни другая не думали отступать. А когда, несколько позднее, миссис Верхэм примеряла на дочери новое платье, она сказала:

Все равно Сам зря будет тратить время на Сюзанну. Он не может питать к ней серье­зных намерений. Это приведет еще к тому, что о ней начнут говорить. Бедная девочка! Как только она начинает обнаруживать много жизнерадостности, в душу каждого закрадывается подозрение, что она собирается последовать примеру своей матери.

Это верно,— согласилась Руфь, и на­строение ее сразу поднялось.— А скажи, мама, тетя Лорелла была очень красива?

Обворожительна! — ответил а Фанни Верхэм, и в глазах ее мелькнуло выражение неж­ности.— Такого цвета лица, какой был у нее, я в жизни не видела ни у кого. Разве только у Сюзанны.

Но она тотчас же поспешила добавить, точ­но извиняясь:

Почти такой же дивный цвет лица, как у тебя, Руфь.

Девушка самодовольно посмотрела на себя в зеркало и сказала:

А правда, мама, хорошо, что у меня светлые волосы и что я невысокая?

Ну, конечно! Я люблю женственных де­вушек. И мужчины тоже предпочитают таких, как ты.

Ты не находишь, мама, что нам следова­ло бы куда-нибудь отправить Сюзанну? — спросила Руфь, когда представился случай во время примерки платья. — С каждым днем лю­ди все больше и больше подчеркивают свое от­ношение к нам. А Сюзанна, между тем, такая хорошая и милая, и мне очень больно за нее. Она самая хорошая девушка из всех, кого я знаю, — добавила она почти восторженным голосом.— Сюзанна готова от всего отка­заться, лишь бы только не обидеть другого. Уж такая у нее натура.

Это так,— возразила миссис Верхэм,— но нельзя давать слишком много воли своей натуре.

Я сама знаю! — нетерпеливо воскликну­ла Руфь.— Да, необходимо отправить ее куда-нибудь в гости на продолжительный срок,— повторила она.

Я и то пыталась уже что-нибудь приду­мать,— сказала миссис Верхэм.— Куда же ей ехать? Разве только к дяде Зику. Но там ей бу­дет очень скучно, и мне страшно жаль ее. И что она там будет делать?

А что скажет папа?

Да, об этом тоже нужно подумать,— ответила мать, которая в последнее время ста­ла слегка ревновать мужа, так как он начал об­наруживать слишком много нежности к пле­мяннице.

О, боже! — вздохнула Руфь. — Я, право, не знаю, что делать. Как же ей удастся когда-нибудь выйти замуж?

Не знаю, не знаю, — согласилась миссис Верхэм, опускаясь на колени и подкалывая юб­ку, чтобы выравнять ее в одном месте.— Как это обидно, что Лорелла не родила мальчика! А то девушке приходится страдать за грехи своей матери!

Руфь ничего не сказала. Она чуть заметно улыбнулась, подумав при этом, что дело не столько в грехе, сколько в том, что эта женщина позволила себя одурачить. Не иначе, как Ло­релла была слабоумная женщина!

К обеду Руфь успела окончательно успо­коить свое расходившееся тщеславие. Сам Райт, решила она, лишь потому был пленен Сю­занной, что он ее первую встретил по возвра­щении в Сэдэрланд. Нужно только хорошень­ко взяться за него, и у него даже не появится больше желания смотреть на Сюзанну. Он про­вел много времени в восточных штатах, где мужчины предпочитали таких женщин, как ку­зина. Достаточно будет без помехи с чьей-либо стороны пустить в ход все свои чары, и Сюзан­на покажется Саму неотесанной девчонкой. Правда, Сюзанна обладала своеобразной пре­лестью, но ее красота могла пленить лишь не­опытного, непосредственного человека, вроде нее самой.

Тем не менее, когда Сюзанна вернулась до­мой вместе с мистером Верхэмом, ревность снова разбередила раны в душе Руфи. Веселые глаза Сюзанны, ее обворожительная улыбка, ее умение красиво произносить самые простые слова, ее незыблемое душевное равновесие,— все это совершенно отодвигало ее белокурую кузину на задний план. Руфь сидела точно на иголках и нетерпеливо ждала исхода разгово­ра, начатого в гостиной ее родителями. Мистер Верхэм, будучи только мужчиной, ухмыль­нулся, выслушав хитроумные планы жены.

Охота тебе вмешиваться, Фанни, — ска­зал он. — Если Сам захочет нашу Руфь и она захочет его, тогда все в порядке. Но если ты бу­дешь впутываться, то лишь напортишь. Оставь молодых людей в покое.

Ты меня удивляешь, Джордж! — вос­кликнула Фанни.— Можно подумать, что у тебя нет ни сердца, ни ума.

Но послушать тебя, Фанни, так можно подумать, что брак это тоже торговля, вроде гастрономической лавки.

Миссис Верхэм про себя подумала, что от­части это так и есть. Но она никогда не осмели­лась бы вслух признаться в своих мыслях нико­му, даже мужу. Особенно мужу. Этот человек был чрезвычайно простодушен в своих отноше­ниях к людям и обо всех отзывался самым луч­шим образом, за исключением разве лишь не­скольких совсем уже порочных и лукавых лю­дей.

Я так думаю, что и ты и я одинаково же­лаем видеть Руфь счастливо замужем, — только сказала она.

Сказать тебе правду, я предпочел бы, чтобы девушки оставались с нами, — ответил Верхэм. — Мне тяжело будет расставаться с ними.

Да, разумеется, — поспешила согласить­ся Фанни. — Но все-таки это только закон природы.

Ничего, Руфь и без нашей помощи вый­дет замуж, да еще скоро, увидишь. Но приз­наться, я не вижу особого счастья в том, что она выйдет за сына старого Райта. Деньги да­леко еще не все... хотя, конечно, с ними прият­нее, чем без них.

Я никогда не, слыхала ничего плохого про Сама, — запротестовала миссис Верхэм.

Ты слыхала то же, что и я, а именно, что он весьма легкомыслен. Но, конечно, вы, жен­щины, даже предпочитаете таких.

Миссис Верхэм негодующе возразила:

Ты хочешь сказать, что нам приходится мириться с этим!

Нет, женщинам это нравится,— настаи­вал ее муж.— Но я надеюсь, что Сам пере­бесится, как и все молодые люди, перед тем как женится и обзаведется семьей. Нет, Фан­ни, ты лучше оставь Руфь в покое. Если она за­хочет, она получит его. А не она, так Сюзанна.

Миссис Верхэм стиснула зубы и опустила глаза. «Или она, или Сюзанна! Как-будто это одно и то же!»

Сюзанна не наша дочь,— не сдержалась она.

То есть, как это не наша? — тотчас же возмутился Джордж.— Я не вижу, каким обра­зом она могла бы больше быть нам родной...

Да, да, конечно,— прервала его Фанни. Она направилась к двери, ясно понимая, что ничего не добьется от мужа, пока не откроет ему целиком свой план. Опять-таки, если выло­жить ему все, как есть, он, несомненно, подни­мет бунт. А поэтому нужно было отказаться от задуманного.

Миссис Верхэм поднялась наверх, а ее муж взял шляпу и вышел на веранду, где Сюзанна снимала пожелтевшие листья цветка, а Руфь, сидя в гамаке, наблюдала за своей кузиной, слегка прищурив глаза.

Вот так-так! — смеясь, воскликнул ми­стер Верхэм. — Говорят, что вы обе закинули сети на бедного Сама Райта. Правда, а?

Руфь опустила глаза и закусила губы, а Сю­занна через плечо улыбнулась дяде и ответила:

Нет, не обе, а только я. Я первая увидела Сама, следовательно, он мой. Он сегодня вече­ром придет ко мне в гости.

Да, я уж слышал об этом. Ну, что ж, лу­на теперь полная, а мы мешать тебе не будем, — во всяком случае, до десяти часов. После десяти никому не полагается оставаться в го­стях у такой девочки, как ты.

О, едва ли мне удастся так долго удер­жать его!

Полно, полно хитрить, знаем мы тебя! Впрочем, не надо тебе кружить голову. Пой­дешь со мной в магазин?

Нет, завтра приду. Я утром все закончу. Сегодня я надену мое белое вышитое платье, и мне нужно еще выгладить его.

Бедный Сам! А когда он придет, надо по­лагать, ты спустишься к нему с таким видом, точно надела самое старое платье, и тебе ровно нет никакого дела до того, пришел ли он в го­сти к тебе или нет? И, конечно, целый час про­торчишь перед зеркалом? Впрочем, он тоже, наверное, не мало времени потратит на бритье, на прическу и на примеривание галстуков!

У Сюзанны весело заблестели глаза при мысли, что такой молодой человек скоро наве­стит ее. А Руфь, бледная, как полотно, сидела, опустив глаза и стиснув зубы. Она мысленно рисовала себе расфранченного студента на скамье рядом с Сюзанной, и это не давало ей ни минуты покоя. Очевидно, план матери не удался, и Сюзанну нельзя будет куда-нибудь отправить на этот вечер.

Когда мистер Верхэм ушел, Руфь встала с гамака. Ей невыносимо тяжело было оставаться наедине со своей ликующей соперни­цей. Она знала, что стоит ей только намекнуть великодушной Сюзанне, и та сразу сойдет с ее пути. Но гордость не позволяла ей этого сде­лать. Она уже взялась за дверную ручку, ког­да ее остановил голос кузины:

Скажи, Руфь, почему ты не любишь Са­ма Райта?

О, я нахожу, что он больно заносчив! — ответила та. — Большой город совсем испор­тил его.

А я этого совсем не вижу.

Ну, еще бы! Ты вся разомлела от его ле­сти! — воскликнула Руфь с ехидной усмешкой.

Мне, действительно, было лестно, — наивно ответила Сюзанна. — Возможно, что ты и права, но все-таки он мне нравится. Ты не станешь отрицать, что он красив.

У него глаза нехорошие, — ответила Руфь, в груди которой бушевала такая злоба, что она боялась обнаружить хотя бы частицу ее. — Смотри, будь осторожнее с ним, Сюзи! Не принимай слишком серьезно всего того, что он говорит.

Ну, конечно, нет, — совершенно искрен­не согласилась с нею Сюзанна, хотя она так же, как и всякий другой человек, не могла не отно­ситься серьезно к приятной лести.

Он и не подумает жениться на тебе,— добавила Руфь, пуская в ход последнюю ядо­витую стрелу.

Жениться? — воскликнула Сюзанна с изумлением. — Но ведь мне только семнад­цать лет!

Руфь облегченно вздохнула. Ее отравленная стрела скользнула по панцырю невинности, не оставив на нем ни малейшей зазубрины. Не до­веряя больше самой себе, она быстро прошла в дом, чтобы не искушать дьявола, сидевшего в ней.

Иди сюда, Руфь! — окликнула ее мать. — Платье уже готово для примерки. Я уверена, что оно будет чудесно сидеть на тебе.

Руфь с трудом поднялась наверх и, мельком взглянув на платье, раньше всего спросила.

Что сказал папа?

О, с твоим отцом ничего не поделаешь!

Руфь бросилась ничком на диван, закрыв руками лицо.

По-моему, только и остается сделать, как я предложила, — сказала миссис Верхэм робким голосом. — Позвонить к Синклерам и сказать, что ты больна.

Чтобы потом весь город надо мною смеялся?.. О, в конце-концов, мне все равно!

Артур Синклер выше Сама и много кра­сивее его. Внешностью Саму не сравниться с ним. Несмотря на весь свой столичный лоск он, по моему мнению, все-таки не многого стоит. К тому же Артур обещающий молодой человек, тогда как Сам Райт... Право же, я не могу себе представить, что сталось бы с ним, если бы старый Райт вдруг потерял свое со­стояние.

Но Артур Синклер — обещающий молодой человек — совершенно терялся рядом с блестя­щим ейльским студентом. Выйти замуж за Са­ма Райта — значило бы сделать шаг ввысь, благодаря денежному величию Райтов, между тем как замужество за Артуром было бы равно­сильно многим годам борьбы в дальнейшем. Опять-таки, маленькой эфирной Руфи Артур казался несколько тяжеловатым, тогда как Сам Райт представлялся ей идеальным мужчиной. А потому она резко ответила матери:

Я ненавижу Артура Синклера!

Ну, что ж, если тебе уж так хочется, так ты сумеешь заполучить Сама, — ответила ей мать. — Если даже он и проведет один вечер в обществе такого ребенка, как Сюзанна, то из этого ничего еще не следует.

Лицо Руфи перекосилось от душевной борь­бы, и она воскликнула:

Неужели ты думаешь, что я и сама не по­нимаю этого? Меня возмущает его бесстыд­ство! Как он смеет приходить к ней в гости, зная, что никогда не подумает жениться на Сю­занне или пригласить ее куда-нибудь! Ведь это оскорбление для нас всех!

О, Руфь, вовсе это уж не так страшно, — пыталась успокоить ее мать.

Ты великолепно знаешь, что такое Сэдэрланд, — настаивала Руфь. — Неизвестно, что будут говорить. Да чего тебе больше...

И Руфь передала матери разговор с Лотти Райт.

А ты напрасно, Руфь, ей спустила, — сказала миссис Верхэм, и в глазах ее блеснул опасный огонек. — Нужно было как следует на­сесть на нее. Никому дела нет до того, что мы сами думаем о Сюзанне, но люди будут весьма дурного мнения о нас, если...

Как-будто я и сама не знаю этого! — взвизгнула Руфь и снова принялась плакать. — Мне так стыдно!

Но как бы то ни было, давай примерять платье.

Миссис Верхэм взяла юбку и растянула ее, прижав к своему животу.

Смотри, какая прелесть! — воскликнула она.

Руфь вытерла слезы и посмотрела на платье, которое, действительно, было прелестно. Но ее удовольствие было омрачено сознанием, что красивыми линиями своего наряда она, главным образом, обязана вкусу Сюзанны. Это не помешало ей, однако, при­мерить платье, и она сразу почувствовала себя лучше.

«Надо будет остаться дома до прихода Са­ма, чтобы показаться ему во всей своей красе, и тогда он, наверное, не задержится слишком долго с Сюзанной». Эта мысль значительно подбодрила ее. Несмотря на то, что было лишь три часа пополудни, она немедленно стала го­товиться к предстоящей вечеринке. Сюзанна лишь в пять часов окончила гладить и только тогда принялась одеваться, зная, что с минуты на минуту следует ожидать призыва о помощи со стороны кузины. И, действительно, в половине шестого, едва, Сюзанна закончила свой туалет, послышался смиренный и умоляющий голос Руфи:

Пожалуйста... только на полминуты... если у тебя есть время...

Сюзанна заново причесала кузину, заставила ее надеть чулки другого цвета и почти целый час возилась над ее платьем. Конечно, обе они опоздали к ужину, а после ужина Сюзанне при­шлось заканчивать последние штрихи туалета Руфи и только после этого уделить немного внимания самой себе.

Таким образом случилось, что с приходом Сама Райта к нему вышла только Руфь.

Ну, и красотка же вы! — воскликнул Сам, и его глаза не меньше слов подтверждали его искренность.

Он до сих пор не отдавал себе отчета в том, какая прелестная белая шейка у этой девушки, какие у нее очаровательные округленные плечи и какие красивые руки. Когда Руфь стала было прощаться, он начал удерживать ее:

Почему вы так торопитесь? Обождите, покуда Сюзанна не кончит прихорашиваться и не выйдет сюда.

Сюзанна потому опоздала, что помога­ла мне, — ответила Руфь, желая показать себя справедливой. — А мне пора итти, — заявила она, понимая, что не нужно поддаваться собла­зну, дабы не испортить сильного впечатле­ния. — Приходите к Синклерам, как только ос­вободитесь.

О, я через несколько минут буду там, — уверил ее молодой Райт.

Руфь ушла, чувствуя себя счастливой. У ка­литки она быстро оглянулась и заметила, что Сам все еще смотрит ей вслед. Девушка в ра­достном настроении вышла на улицу.

«Я непременно должна носить глубокое декольте, — решила она. — Как это глупо, когда девушки прячут красивую шею!»

А Сам Райт, оставшийся у крыльца, жалел в эту минуту, что пришел в гости к Сюзанне. Внезапно он очнулся, услышав голос позади себя.

Я никогда еще не видела девушки более красивой, чем Руфь, — сказала Сюзанна.

Сам повернулся к ней, и на его самодоволь­ном, чувственном лице мелькнуло какое-то жадное, животное выражение. Он сразу пере­стал жалеть о том, что не мог сопровождать Руфь на вечеринку.

Да, она недурна, — ответил он. — Но я предпочитаю остаться там, где я нахожусь сейчас.

Платье Сюзанны, без малейшего признака декольте, тем не менее, открывало белосне­жную, очаровательную шейку. А ее руки, ого­ленные лишь чуть повыше локтя, тоже были прекрасны. Но прелесть этой девушки таилась не в ее лице или фигуре, а в том необъяснимом, утонченном магнетизме, который так часто ис­ходит от женщин, производя сильное действие на мужчин. Сюзанна была умная девушка, ум­ней, чем можно было бы ожидать от семнадца­тилетнего подростка. Но будь она даже глупа, любой мужчина рад был бы оставаться в ее об­ществе, так велико было чувственное влечение, которое она, помимо своей воли, внушала каж­дому мужчине голосом, глазами и всем своим существом.

Молодые люди стали говорить об универ­ситете, о занятиях, развлечениях, о чудесах Нью-Йорка, о разнице между жизнью в запад­ных штатах и в восточных и, наконец, о погоде. Сам Райт не переставал ломать голову над во­просом, как бы перейти к тому, что интересова­ло его больше всего другого. Он успел стать го­рячим приверженцем захватывающей игры ме­жду мужчиной и женщиной и уже делал большие успехи на этом поприще, несмотря на то, что ему было всего лишь двадцать лет. Он уже знал столько же лазеек, сколько знает опытный игрок в шахматы, но ни одна из них не подхо­дила для данного случая, так как сейчас он имел дело с представительницей своего со­бственного класса, на которой он, в силу услов­ностей, никогда не мог бы жениться. Наблюдая за нею при волшебном свете луны, он размы­шлял:

«Надо быть осторожнее, не то еще так вло­паешься, что потом будешь раскаиваться?»

Объяснялось это тем, что мало-помалу его пылкая страсть начинала брать верх над всеми благоразумными инстинктами, унаследован­ными от отца, даже дышавшего с расчетли­востью.

Сам все еще тщетно искал лазейку, и Сю­занна была бы рада помочь ему, но, увы, она сама не знала, как это сделать. И вдруг, откуда-то из глубины дома послышался какой-то стук, повторившийся три раза подряд.

Боже мой! — воскликнула Сюзанна. — Это, наверное, дядя Джон. Не иначе, как уже десять часов.

И со свойственной ей искренностью она до­бавила:

Ах, как жаль! Я думала, что еще совсем рано.

Да, — согласился с ней Сам, — у меня то­же такое впечатление, точно я сейчас лишь при­шел.

Робость и невинность этой девушки дей­ствовали на него заразительно. Он чувствовал себя в ее присутствии неуклюжим деревенским простофилей.

Ну, ничего не поделаешь, пора итти.

Но вы еще придете когда-нибудь? — спросила Сюзанна, видевшая в Саме Райте пер­вого настоящего «возлюбленного».

Конечно, приду! — воскликнул Сам с та­ким энтузиазмом, что его слова опьяняюще по­действовали на девушку. — Мне стоило бы большого труда не приходить. Но Руфь... она всегда тут...

О, Руфь часто уходит, а я большей частью остаюсь дома.

В таком случае, вы, может быть, позво­ните мне в следующий раз, когда она уйдет.

Хорошо, — согласилась Сюзанна, не­сколько неуверенным голосом.

Впрочем, ее колебание объяснилось, когда она добавила:

Но вы не думайте, что должны притти... О, мне тоже пора итти.

Спокойной ночи, Сюзи! — сказал Сам, протягивая руку девушке.

Сюзанна несколько уклончиво, хотя и сама не зная почему, подала ему руку. Ею овладела какая-то нервозность, какой-то испуг, как-будто среди теней, окутавших дом, таилась какая-то зловещая сила. Она попыталась тотчас же от­нять руку, но молодой человек не отпускал ее. Девушка снова сделала попытку оказать сопро­тивление, но потом уступила. Прикосновение руки Сама было так приятно.

Сюзи! — хрипло произнес молодой чело­век.

И по интонации его голоса девушка поняла, что он переживает то же, что и она. Не успела она опомниться, как его руки обвили ее стан и его губы впились в ее уста.

Вы меня с ума сведете! — услышала она горячий шопот.

Оба дрожали, а Сюзанна чувствовала, как стынут ее щеки, ее руки и даже все тело.

Не надо! — пробормотала она, легонько отодвигаясь от него.

Ты меня с ума сведешь! — повторил он. — Ты... ты меня любишь? Хоть немножко?

О, не надо, мне пора итти! — умоляла она.

Слезы заблестели на ее длинных черных рес­ницах и вызвали новую бурю в душе молодого человека.

Любишь?.. Сюзи! — настаивал он умо­ляющим голосом.

Я... ведь я... я еще так молода, — пролепетала она.

Я знаю... О, я знаю. Но не настолько молода, чтобы не быть в состоянии любить. Правда, Сюзи? Ведь ты любишь?.. Любишь?

Мир, залитый лунным светом, казался вол­шебным, точно в сказке.

Да,— тихо сказала девушка.— Кажется, люблю. А теперь я должна итти. Я должна.

Она чувствовала, что теряет контроль над собою, и, вырвав руку, вбежала в дом. Сюзанна стрелою поднялась к себе в комнату и остано­вилась, прижав руки к бешено колотившемуся сердцу. Немного успокоившись, она открыла дверь и вышла на балкон. Как ни странно, но сейчас она очень мало думала о своем юном возлюбленном. Она прониклась благоговей­ным ужасом перед таинственными ощущения­ми, проснувшимися в ее столь внезапно расцве­тшей душе. Что это все значило? Откуда взялись эти ощущения? Почему ей хотелось сейчас и плакать и смеяться? Неужели это и есть... любовь? Да, не иначе, как любовь! О, какое восхитительное чувство! И как грустно! И как хорошо! она испытывала сейчас беско­нечную нежность ко всему миру. Губы ее что-то беззвучно шептали. Любовь... любовь... любовь!.. Она — женщина, и она любит! Ведь это и значит быть женщиной — любить, быть любимой...

Сюзанна очнулась, услышав чьи-то голоса. Руфь с кем-то прощалась у калитки, оставаясь невидимой, благодаря густой листве деревьев, окружавших дом. Боже, наверное уже очень поздно. Большая Медведица виднелась далеко на юге, воздух уже не был так удушлив и ка­зался насыщенным благоуханием. Вот заго­релся свет в комнате Руфи. Сюзанна быстро проскользнула к себе в комнату, но Руфь все же расслышала ее шаги и окликнула ее:

Кто там?

Это я,— ответила Сюзанна.

Ей безумно хотелось зайти к кузине, обнять ее и поцеловать. Ей хотелось попросить Руфь позволить ей спать вместе с нею, но та едва ли поняла бы ее.

Что ты там делаешь так поздно? — вновь послышался голос Руфи.— Сейчас уже второй час.

Неужели? — удивилась Сюзанна.— Я уже иду спать.

Почему-то у нее было такое ощущение, точ­но весь ее мир стал рушиться.

В котором часу ушел Сам Райт? — спросила Руфь, высовываясь из окна своей комнаты.

Сюзанна посмотрела на нее и заметила, что у кузины страшно усталый вид, почти измучен­ный. Она казалась сейчас почти некрасивой.

В десять часов. Дядя Джордж постучал через стенку.

Ты уверена, что это было в десять ча­сов? — Резко спросила Руфь.

Да, я думаю. Наверное, десять. Почему ты спрашиваешь?

О... просто так.

А он разве не был у Синклеров?

Он пришел, когда все начали расходить­ся. Он и Лотти проводили меня домой.

А потом Руфь зловеще блеснула глазами в сторону кузины и снова спросила.

Ну-с, а как вы время провели?

Сюзанна залилась румянцем до корней во­лос и почти прерывающимся голосом отве­тила:

О... так... ничего...

Я никак не пойму, почему он не пришел к Синклерам, — снова отрезала Руфь.

И опять Сюзанна почувствовала, будто го­рячая волна крови нахлынула на нее с головы до ног. Она-то знала, почему Сам не пришел к Синклерам. Ясно было, что он тоже грезил, оставшись один. О, любовь, любовь, любовь!

Отчего ты смеешься? — почти грубо спро­сила Руфь.

Я смеялась? Что ты! Помочь тебе раз­деться?

Нет, — коротко отрезала Руфь. — Спо­койной ночи!

О, полно, Руфь! — настаивала Сюзанна, проходя к ней в комнату. — Дай, я помогу тебе расстегнуть платье.

Руфь, наконец, соизволила удостоить ее этой чести.

Тебе было весело? — спросила Сюзанна.

Ну, конечно! — почти крикнула Руфь, — почему ты думаешь, что мне не было весело?

Не будь глупышкой, Руфь. Я ничего не думала.

Я ужасно провела время! — вдруг кри­кнула Руфь. — Ужасно!

Она вдруг зарыдала и, повернувшись к Сю­занне, накинулась на нее:

Оставь меня в покое! Оставь меня в по­кое! Я не хочу, чтобы ты ко мне прикасалась!

Заметим кстати, что все крючки на спине были уже расстегнуты.

В чем дело, Руфь? — спросила Сюзанна с теплым сочувствием в голосе. — Ты не поссорилась ли с Артуром? Ведь это смешно, он без ума от тебя. Он завтра же...

А я тебе говорю, Сюзанна, ты лучше будь осторожнее с Самом Райтом! —крикнула Руфь, сверкая глазами, и губы ее задрожали. — Будь осторожнее, вот все, что я могу тебе ска­зать!

Что это значит? — в изумлении спросила Сюзанна. — На что ты намекаешь?

Будь осторожнее, вот и все, — повторила та. — Он и не подумает жениться на тебе. Ты должна это знать.

Смысл этих слов не имел ровно никакого значения для Сюзанны, но тон кузины глубоко уязвил ее.

А почему бы нет?

Руфь быстро посмотрела на Сюзанну и ни­зко опустила голову, очевидно, устыдившись за себя.

Уходи... уходи!.. — стала она просить. — Пожалуйста, уходи. Я скверная женщина. Да, да, скверная, дрянная! Уходи!

Последние слова были произнесены истери­ческим голосом. Вытолкнув недоумевающую Сюзанну из комнаты, Руфь захлопнула дверь и повернула ключ в замке.

Когда Фанни Верхэм была еще девочкой, ее мать будила всех детей (по приказу отца), вер­нее, вытаскивала их из постели в половине ше­стого по будням, в семь часов в воскресные дни и заставляла их молиться. При этом она совер­шенно не считалась с тем, когда дети легли спать накануне.

Эта тирания оставила такой глубокий след в душе миссис Верхэм, что она никому не по­зволяла будить по утрам Руфь и Сюзанну, пре­доставляя им спать, сколько им будет угодно. Регулярность в привычках, несомненно, вещь превосходная в смысле здоровья и нравствен­ной дисциплины. Но даже и лучшие правила можно легко довести до безрассудной крайно­сти. С одной стороны, миссис Верхэм воспиты­вала дочь и племянницу в режиме строжайшей простоты, благодаря чему девушки выросли са­мыми здоровыми во всем Сэдэрланде. С дру­гой, миссис Верхэм очень считалась с тем, на­пример, были ли накануне гости, и ходили ли девушки куда-нибудь, и в таких случаях она не­сколько ослабляла режим. Так что в среднем Сюзанна спала не меньше десяти часов.

На следующее утро (не прошло еще десяти часов после ухода Сама Райта) Сюзанна от­крыла глаза и сонно посмотрела на часики.

Боже мой, как поздно! — воскликнула она и, выскочив из постели, сладко потянулась. В соседней комнате послышалось легкое дви­жение, и тотчас же в голове девушки мелькнула фраза, произнесенная ее кузиной: «Он и не по­думает жениться на тебе!» Эти слова по-преж­нему не имели никакого смысла для нее, она не могла бы объяснить, почему они вдруг снова пришли ей на ум и почему она задума­лась над ними. Это, возможно, объяснялось тем, что с раннего детства где-то в затаенных уголках ее мозга накоплялись все те случай­ные и непонятные замечания, которые ей при­ходилось слышать. Она снова вспомнила сейчас истерическую выходку кузины и решила, что это можно объяснить только размолвкой с Ар­туром Синклером.

«По-видимому, Руфь гораздо больше ду­мает о нем, чем она это показывает», пронеслось у нее в голове.

Сюзанна направилась к смежной комнате, но та оказалась на запоре. Это случилось впе­рвые, и девушка остановилась, растерянная и изумленная.

Руфь! — окликнула она кузину.— Ты там?

Да, — послышалось после короткой па­узы.

Можно мне войти?

Ты лучше иди, мойся скорее, — послы­шался ответ.

Сюзанна почему-то вспомнила при этих сло­вах, что ей очень хочется есть, и, захватив с со­бою кое-что из белья, быстро шмыгнула в ван­ную, расположенную по другую сторону кори­дора. Холодная вода подействовала на нее, как действует на человека шампанское. У нее го­лова кружилась от счастья. Яркое солнце зали­вало ванную, а через открытое окошко доно­сился аромат гиацинтов. И девушка громко за­пела, когда, покончив со своим туалетом в ван­ной, вернулась к себе в комнату.

Спустя несколько минут волосы ее были уже причесаны. Накинув на себя легкое летнее платьице, натянув коричневые чулки и такого же цвета туфельки, она воскликнула, обра­щаясь в сторону комнаты кузины:

Я готова, Руфь!

Ответа не последовало. Очевидно, Руфь уже сошла вниз. Сюзанна быстро спустилась в сто­ловую, но там никого не было, кроме Молли, расставлявшей на столике у окна какао, яблоч­ное пюре, овсяную кашу и горячие булочки.

Я вам не дам много, мисс Сюзи, — точно извиняясь, сказала добрая Молли. — Теперь уже так поздно, что я боюсь испортить вам ап­петит. У нас сегодня к обеду такие цыплята, ка­ких мир еще не видывал.

О, мне достаточно, — ответила Сюзанна, с наслаждением оглядывая столик. — Только, ради бога, не говорите мне сейчас про жареных цыплят. А где Руфь? — добавила она.

Она еще не сходила. У нее голова болит. Надо полагать, что это все из-за салата, кото­рый она ела у Синклеров вчера вечером. Все эти салаты, по-моему, только для собак хороши, вот и все! Да еще к ночи! Как же голове не раз­болеться?

Сюзанна ела, как всегда, с большим аппети­том, не переставая, однако, думать в то же время о Саме и ломая голову над вопросом, как бы устроить свидание с ним. Внезапно она вспомнила обещание, данное накануне дяде Джорджу. Несмотря на то, что она далеко еще не утолила голода, она вскочила и через пятнадцать минут уже направлялась к магази­ну. Ни Руфь, ни тетя Фанни еще не показыва­лись.

«Он, должно быть, будет ждать меня где-нибудь по дороге к магазину», подумала она.

И девушка не была разочарована. Сам стоял у калитки своего дома в элегантном легком костюме, в белой шляпе и в белых туфлях.

В углу его рта торчала дорогая сигарета. А из окон окружавших домов на него смотрели из-за занавесок и Мартины, и Дэливаны, и Кастэлли, и Боуэны, — коротко говоря, все маменьки, у которых были дочери на выданьи. Сюзанна ждала, что Сам сейчас же бросится ей навстречу, а молодой человек, между тем, оста­вался в той же небрежной позе, точно не заме­чая даже ее приближения. Когда же девушка почти поравнялась с ним, он поклонился ей и улыбнулся с холодной вежливостью.

В глазах Сюзанны мелькнуло выражение растерянности и душевной муки. Но вдруг она услышала:

Сюзи, дорогая моя! За нами следят из всех окон.

Ах, да,— сказала она, словно соглашаясь с ним.

Но, в действительности, она ничего не пони­мала. Вовсе не так много значения придавала сэдэрландская молодежь сплетням, тем более, что избежать их не было никакой возможности. Но, может быть, там, в восточных штатах, у людей более утонченные манеры. Не может быть сомнения, что Сам поступает так, как должно поступать.

Ты еще любишь меня... как вчера? — тихо спросил он.

Сюзанна не ответила на вопрос.

Я иду к дяде в магазин, — только сказала она. — Я и то уже опоздала.

Я немного провожу тебя, — вызвался он, и они вместе пустились в путь.— Я и сейчас еще чувствую твой поцелуй,— пробормотал он.

Сюзанна залилась румянцем, и Сам затрепе­тал, взглянув на нее в это мгновение.

Я тоже, — сказала девушка.

Когда я тебя снова увижу? — спросил он, после того как они прошли несколько кварта­лов в полном безмолвии.— Сегодня?

Хорошо. Приходи. Но... Руфь тоже будет дома. Я так думаю, что Арти Синклер придет.

О, этот рыцарь прилавка! — насмешливо произнес наследник богатого Райта.

Сюзанна в удивлении посмотрела на него.

Арти на редкость милый парень, — сказала она. — Пожалуй самый милый во всем городе.

Ну еще бы! — сказал Сам надменным го­лосом. — Прошу прощения. Но дело в том, что у нас, в Ейле, мы думаем иначе о таких вещах.

О каких вещах?

О, это не имеет никакого значения.

Сам Райт втайне мечтал жениться на какой-нибудь шикарной женщине, которая могла бы произвести фурор на Пятом Авеню, а пото­му у него не было ни малейшего намерения вдаваться в рассуждения с девушкой, которая не могла бы понять его, не могла бы согла­ситься с ним и только стала бы подозрительно смотреть на него.

Будем надеяться, что Руфь и этот Син­клер будут в паре и не станут мешать нам.

Так ты придешь? — спросила она.

Сейчас же после об... то есть ужина, я хо­тел сказать. У нас мы это называем обедом.

Как это странно! — воскликнула Сюзанна, думая, однако, лишь о том, сколько радости ждет ее к концу дня.

А теперь я должен итти назад, — сказал Сам, завидевший издали свою сестру.

А почему бы тебе не проводить меня до магазина? — попросила девушка, которой каза­лось, что им еще так много нужно сказать друг другу.

Нет, я не могу итти дальше. Прощай... то есть я хотел сказать, до свидания.

Молодой Райт сильно покраснел и что-то невнятно бормотал. Когда они на прощанье пожали друг другу руки, он быстро повернул назад, смущенно улыбнулся и еще больше по­краснел, заметив усмешку на лицах нескольких бездельников, околачивавшихся на углу улицы.

Сюзанна ничего не видела вокруг себя, и сей­час она даже довольна была тем, что Сам оставил ее. Радость от пребывания в его обще­стве была столь остра для нее, что переходила в душевную боль. А теперь она могла свободно дышать и сколько угодно грезить, грезить и грезить!

Во время работы, помогая дяде разбираться в отчетности, она столько раз ошибалась, что тот, в конце-концов, начал дразнить ее.

Не иначе, как ты влюблена, Сюзи, — сказал он.

Заметив, что она залилась счастливым ру­мянцем, он пришел в восторг.

А ну-ка, расскажи мне подробно обо всем.

Девушка покачала головой и низко опустила голову, чтобы скрыть горячую краску на лице.

Не хочешь? Ну что ж, может быть, в дру­гой раз?

Сюзанна утвердительно кивнула головой и искоса посмотрела на дядю, лукаво блеснув глазами.

Гм! — произнес мистер Верхэм. — Мно­гие говорят, что нет ничего лучше первой любви. Возможно, возможно. А мне кажется, что любовь хороша, когда бы то ни было. Опять-таки... Пожалуй, первая все же лучше. Да, хорошо быть молодым,— вздохнув, доба­вил он и ласково погладил девушку по голове.

Лишь за ужином выяснилось, что Сам Райт должен притти в гости. Началось с того, что Джордж Верхэм сказал, обращаясь в Сюзанне:

Пока Руфь будет занимать Арти Синкле­ра, мы с тобою сыграем в шахматы, ладно?

Сюзанна покраснела до корней волос.

Что это значит? — смеясь, воскликнул дядя Джордж. — Может быть, и к тебе должен притти кавалер?

Сюзанна почувствовала на себе две пары враждебных и любопытных глаз — тети и кузи­ны. Она побледнела от страха. Ей начало ка­заться, что она совершила или, по крайней ме­ре, собиралась совершить какое-то преступле­ние. Она ни за что не могла бы заставить себя заговорить.

Наступило глубокое молчание, которое пре­рвала, наконец, тетя Фанни, спросив зловещим голосом:

Кто-нибудь должен к тебе притти, Сю­занна?

Сам Райт, — залепетала Сюзанна. — Я встретила его сегодня утром... Он стоял у ка­литки. Он сказал... Я думаю, что он придет.

Снова воцарилась тишина. Верхэм молчал, так как был занят едою, но Руфь и тетя Фанни молчали по другой причине.

Сюзанна чувствовала себя виноватой в чем-то ужасном, хотя она понятия не имела в чем.

Я бы раньше сказала об этом, но просто не представился случай, — добавила она.

Я не могу позволить этого, Сюзи, — сказала миссис Верхэм, поджимая губы. — Ты еще слишком молода.

О, полно, Фанни, полно! — добродушно возразил мистер Верхэм. — Что за глупости! Пусть молодые люди веселятся, пока молоды. Ведь ты не считала себя слишком молодой, когда была в возрасте Сюзи.

Ты не понимаешь, Джордж,— сказала Фанни и незаметным образом подмигнула ему, пользуясь тем, что Сюзанна опустила глаза на скатерть.— Я не могу допустить, чтобы Сам Райт приходил в гости к Сюзанне.

Руфь тоже не поднимала глаз от стола. Гу­бы ее вздрагивали, она, по-видимому, старалась скрыть довольную усмешку.

Я не возражаю против того, чтобы к Сю­зи приходили мальчики одного возраста с нею, — продолжала миссис Верхэм тем же глухим, сдержанным тоном.— Сам значитель­но старше ее.

Да полно тебе, Фанни...— начал было мистер Верхэм, но тотчас же умолк, встретив пристальный взгляд жены.

Я должна защищать дочь моей покой­ной сестры, Джордж, — сказала она.

Наконец-то нашла она, как ей казалось, справедливый довод, который давал ей возмо­жность разлучить Сама и Сюзанну.

Джордж Верхэм опустил взгляд. Он понял.

Ну, как тебе угодно, Фанни. Я не имею ни малейшего намерения вмешиваться в это дело.

Было очевидно, что он чувствует себя чрез­вычайно неловко. Повернувшись к племяннице, он ласково посмотрел на нее и шутя сказал:

Что, Сюзи, очевидно, только и остается тебе играть в шахматы со своим старым дядей?

Грудь девушки глубоко вздымалась, и губы ее дрожали.

Я... я... начала она и, еле сдерживая ры­дания, выпалила.— Я не могу, дядя.

С этими словами Сюзанна выбежала из комнаты. Снова воцарилась тишина. На этот раз молчание прервал мистер Верхэм:

Во всяком случае, Фанни, сдается мне, ты могла бы пощадить чувства девушки.

Миссис Верхэм тоже чувствовала себя глу­боко несчастной.

Все это произошло так неожиданно,— сказала она, но сейчас же вызывающе добави­ла: — Что же другое оставалось делать? Ты и сам знаешь, что он не приходит сюда ради чего-либо хорошего.

Джордж Верхэм в изумлении уставился на свою жену.

Объясни мне, пожалуйста, что это зна­чит?

Ты великолепно знаешь, что это зна­чит, — парировала миссис Верхэм.

Ее тон открыл ему истину. Он покраснел и, кипя от бешенства, ударил кулаком по столу.

Сюзанна наша дочь, Фанни! Она сестра Руфи!

Руфь встала и оттолкнула стул. Сейчас она казалась значительно старше своих лет.

Я была бы очень рада, папа, если бы ты мог заставить весь город думать так же, как и ты. Я была бы избавлена тогда от многих не­приятных минут.

И Руфь тоже выбежала из комнаты.

Что она такое говорит, Фанни?

Это верно, Джордж, — ответила миссис Верхэм дрожащими губами. — Это я во всем виновата. Зачем только я настояла на том, что­бы оставить девочку у себя? Надо было дога­даться, что этим кончится.

А я бы сказал, что и ты и Руфь, обе с ума сошли! Я, например, ровно ничего не замечаю.

А ты мне вот на что ответь, Джордж: ви­дел ли ты, чтобы кто-нибудь из мальчиков ког­да-либо приходил к Сюзанне, несмотря на то, что она уже почти взрослая девушка? И неуже­ли ты не замечаешь, что ее почти никуда не приглашают — разве только это уж неизбежно.

Лицо Джорджа Верхэма совершенно иска­зилось от ярости. Но он только с беспомощ­ным видом глядел на жену и молчал. Вступать в борьбу с общественным мнением равносиль­но тому, что разгонять туман кулаками.

Это до того возмутительно, что я и гово­рить об этом не желаю! — крикнул он, в конце-концов, точно приходя в себя.

О, если бы я знала, что мне делать! — простонала его жена.

Наступило безмолвие, во время которого мистер Верхэм пытался полностью уяснить се­бе смысл столь неожиданно представившейся ему проблемы.

А она знает? — спросил он.

Я так думаю... впрочем, не знаю... Нет, едва ли она догадывается. Сюзанна еще абсо­лютно невинный ребенок.

Будь у меня возможность, я бы продал свой магазин и уехал бы куда-нибудь.

Куда? — воскликнула Фанни. — Будто ты знаешь такой город в Америке, где люди примут... ее?

Мистер Верхэм снова пришел в ярость.

Я не верю этому! — крикнул он, но по интонации его голоса можно было догадаться, что он думает как-раз обратное.— Ты из мухи делаешь слона!

Он встал, вышел из комнаты и, захватив шляпу, выбежал на улицу. Когда, спустя несколь­ко минут, миссис Верхэм покинула столовую, она встретила на веранде свою дочь.

Я думаю позвонить Артуру и попросить его притти завтра вечером, — сказала Руфь.— Ему будет неприятно, если он застанет здесь Сама Райта.

Пожалуй, что так лучше будет, — сог­ласилась с нею мать. — Да, ты это сделай.

Таким образом случилось, что Сюзанна, выйдя из своей комнаты за какой-то книгой, услышала слащавый голос кузины, к кому-то обращавшейся по телефону:

Да, да... завтра вечером, Артур... Се­годня к нам должны притти Райты... Совершенно верно... Вам пришлось бы говорить с Лотти... Я вас вполне понимаю... В таком слу­чае, завтра. Хорошо?.. Мне очень жаль... До свидания!

Девушка, спускавшаяся с лестницы, остано­вилась, вся съежилась и прижалась к стене. В следующее мгновение она быстро поднялась по лестнице, вернулась к себе в комнату и за­перлась на ключ. Любовь разбудила в ней жен­щину, и эта женщина перестала быть наивным ребенком, которого можно было так легко об­мануть. Ей стало ясно, что тетя и кузина пы­таются отнять у нее возлюбленного. Она поня­ла теперь, что означают странные взгляды те­ти, ее тон и, наконец, истеричность Руфи. Деву­шка упала на кровать и горько разрыдалась.

Но какая несправедливость! Какая под­лость! Какой мерзкий мир, если даже кузина и любящая тетя могут так обижать ее! Она дол­го рыдала над своей первой разбитой иллю­зией. До ее слуха вдруг донесся веселый голос Руфи и мужской смех. Это он, Сам, и они сме­ются!.. Они оживленно о чем-то говорят, пре­рывая друг друга... Ее возлюбленный, а Руфь украла его у нее! О, какое предательство! Какая низость! И тетя Фанни помогает ей...

Совершенно растерянная и ошеломленная, с неизбывной мукой в душе, девушка вышла на балкон. Время от времени она заходила в комнату и смотрела на часы, терзаясь безумной ре­вностью. Он все еще оставался, хотя ему дол­жно было быть ясно, что она не выйдет к нему. Сюзанна слышала, как дядя и тетя отправились спать. Из гостиной полились звуки рояля. Спе­рва Руфь спела какую-то песенку своим жалким немелодичным голосом, а потом молодой Райт начал петь, сам аккомпанируя себе.

Сюзанна снова разрыдалась. Она мысленно рисовала себе, как Руфь сидит у рояля и какой очаровательной она должна казаться Саму... Ревность и отчаяние наполнили ее душу... Де­сять часов... Половина одиннадцатого... Один­надцать! Наконец-то он собирается уходить. Бедная девушка наклонилась над балюстрадой и прислушалась к голосам.

Вы завтра утром придете играть в тенис? — спросил Сам.

Я буду на площадке в десять часов.

Надо бы пригласить и Сюзи, — сказал Сам, и его голос звучал далеко не искренно.

Разумеется, — ответила Руфь, — но я вов­се не уверена в том, что она пойдет.

Девушка, стоявшая на балконе, еле сдержа­ла протест, который готов был сорваться с ее уст. А Сам в это время говорил:

Ну, спокойной ночи! Я уже давно так приятно не проводил вечера. Можно мне снова притти?

Если вы не придете, я буду думать, что вам было скучно.

Скучно? Что вы! — Сам рассмеялся. — Смешно даже так говорить. Спокойной ночи! Завтра утром увидимся... Передайте привет Сюзи. Мне очень жаль, что не удалось уви­деть ее.

И Сюзанна услышала ответ кузины:

Я непременно передам ей.

Сюзанна следила глазами за Самом, кото­рый шел по дорожке, залитой лунным светом. Она страстно протянула к нему руки... а потом встала и начала раздеваться. Внезапно она услы­шала голос Руфи, напевавшей в смежной ком­нате, и решила, что не сможет уснуть, пока ее сердце преисполнено таких злых чувств, что она непременно должна переговорить с кузи­ной. Решив так, Сюзанна постучалась в дверь, которая оставалась запертой с утра.

В чем дело? — холодно спросила Руфь.

Впусти меня! — почти крикнула Сюзан­на. — Мне необходимо поговорить с тобою.

Иди спать, Сюзи, уже поздно.

Ты должна меня впустить! Слышно было, как Руфь повернула ключ в замке, сказав при этом:

Ну, ладно! Но заодно помоги мне рас­стегнуть платье.

Сюзанна открыла дверь и остановилась на пороге. На ее лице можно было прочесть ее мятежные переживания.

Руфь! — крикнула она.

Последняя повернулась было к ней спиною, ожидая, что кузина поможет расстегнуть пла­тье; Руфь только потому и открыла дверь. Услышав этот страстный оклик, она вздрогну­ла и быстро повернулась. При виде яростного лица кузины, она побледнела и ахнула.

Боже, что с тобою, Сюзи?

Наконец-то я тебя раскусила! — закри­чала Сюзанна. — Ты хочешь украсть его у меня! И ты и тетя Фанни! Это нечестно! Я не потерп­лю этого!

О чем ты говоришь, хотела бы я знать? — крикнула, в свою очередь, Руфь. — Не иначе, как ты ума решилась!

Я не потерплю этого! — повторила Сю­занна и угрожающе надвинулась на кузину.— Он любит меня, и я люблю его!

Руфь ехидно рассмеялась.

Ах ты, глупая девчонка! Да ему нет ника­кого дела до тебя! И подумать только, что тебе вскружило голову его вежливое отношение к тебе!

Неправда! Он меня любит! Он мне сам сказал! И я его люблю! Я ему призналась. Он мой! Ты не смеешь отнимать его у меня!

Он говорил тебе, что любит тебя? Глаза Руфи зловеще засверкали, а голос ее стал пронзительным под действием безудерж­ной ненависти.

Он сказал, что любит тебя?

Да, он мне сам сказал.

Я тебе не верю!

Мы любим друг друга, — ответила ей бледная, смуглая девушка. — Он пришел сюда сегодня, чтобы повидать меня. Ты не смеешь отнимать его у меня! У тебя есть твой Артур Синклер!

Девушки стояли друг против друга и, дро­жа от бешенства, пронизывали друг друга гла­зами.

Если Сам Райт сказал, что любит тебя, — начала Руфь с холодной, рассчитанной злобой, — то он только пытался одурачить тебя. Ты лучше постыдись! Ты пойми, что мы стараемся спасти тебя!

Я и Сам помолвились! — гордо заявила Сюзанна. — Ты не смеешь отнимать его у меня! Тебе это не удастся. Он любит меня!

Помолвились? — насмешливо повтори­ла Руфь. — Помолвились?

Она расхохоталась, делая вид, будто не ве­рит этому, но в действительности зная, что ку­зина говорит правду. Руфь была сейчас совер­шенно вне себя от злобы и ревности.

Да, да, — повторила она. — Мы хотим спасти тебя от тебя самой. Ты такая же, как твоя мать. Ты способна опозорить нас... как она это сделала.

Не смей так говорить, Руфь, не смей! Это ложь! Ложь! Моя мать умерла, и ты не смеешь говорить про нее такие вещи. Ты скверная дев­чонка!

В таком случае, пора наконец, узнать правду, — уже тихо произнесла Руфь, и ее слег­ка прищуренные глаза блеснули сатанинским огоньком. — Пора тебе знать, что у тебя никог­да не было отца, что у тебя нет имени. И ни один уважающий себя человек никогда не же­нится на тебе. Что же касается Сама, — добавила она с презрительной усмешкой, — так неужели ты думаешь, что он женится на деву­шке, у которой нет имени?

Сюзанна вся как-то съежилась и прижалась к двери. Она лишь смутно уяснила себе кое-что из слов кузины, а это иногда хуже, чем полно­стью узнавать истину.

Ты говоришь про меня? — пробор­мотала она. — Про меня, Руфь? Ты это, действительно, думаешь?

Это сущая правда, — спокойно подтвер­дила та. — Чем раньше ты узнаешь, тем легче будет удержать тебя от пути, на который сту­пила твоя мать.

Сюзанна стояла неподвижно, точно окаме­нев от ужаса.

И если Сам Райт снова будет «увива­ться» за тобой, ты будешь знать, как обращаться с ним, — с беспощадной жестокостью про­должала Руфь. — Ты должна понимать, что он не питает ни капельки уважения к тебе, что он считает тебя девушкой, с которой можно пои­грать. А если он упоминал про помолвку, то это лишь одно притворство. Понимаешь?

Девушка, стоявшая возле двери, смотрела вдаль отсутствующим взглядом. После про­должительной паузы она мертвым голосом от­ветила:

Да, понимаю.

Руфь принялась переставлять кое-какие вещи на туалете, а Сюзанна вернулась к себе в комнату и присела на край постели. Спустя несколько минут в комнату вошла Руфь, успев­шая несколько успокоиться, но все же немного испуганная. Она посмотрела с ощущением не­ловкости на неподвижную фигуру кузины и, на­конец, окликнула ее:

Сюзи!

Ответа не последовало.

Сюзи! — вторично окликнула она ее чуть громче.

Что тебе? — отозвалась Сюзанна, не ше­веля ни одним мускулом.

Ты понимаешь, что я все это сказала те­бе ради твоей же пользы? Ты ничего не ска­жешь папе и маме? Им очень больно, когда за­ходит речь на эту тему, и они всеми силами ста­раются избежать таких разговоров. Ты не бу­дешь показывать им, что знаешь?

Хорошо, я ничего не скажу, — ответила Сюзанна.

Ведь ты знаешь, как мы все тебя любим. Мы хотим сделать для тебя все, что только мо­жно.

Молчание.

Ведь это неправда... будто Сам говорил тебе о своей любви? — спросила Руфь.

С этим все покончено. Я не хочу об этом говорить! — решительно заявила Сюзанна.

Ты не сердишься на меня, Сюзи? Я не­много погорячилась, но, согласись, для тебя же лучше все знать.

Да, да,— ответила Сюзанна.

Ты не сердишься на меня?

Нет.

Руфь вернулась к себе в комнату, чувствуя себя еще более неловко. Двери она за собой не закрыла. Через некоторое время, уже пригото­вившись лечь в постель, она оглянулась. Сю­занна сидела в той же позе на кровати.

Сюзи! — окликнула она ее. — Уже пер­вый час. Ты бы лучше разделась.

Да, сейчас, — отозвалась Сюзанна и впер­вые зашевелилась.

Руфь легла в постель и вскоре уснула. При­близительно через час она внезапно просну­лась. Через дверь вливался свет из смежной комнаты. Руфь подбежала к двери и заглянула туда. Сюзанна сидела, вернее, полулежала в по­стели и, широко открыв глаза, смотрела в по­толок. Руфь не могла полностью понять, какое впечатление должны были произвести ее слова на кузину, так как сама она давно уже знала эту тайну. И сейчас ей попросту было жаль бедную девушку.

Сюзи, милая, позволь мне потушить свет, — ласково сказала она.

Хорошо, — согласилась Сюзанна. Руфь выключила свет и вернулась в постель.

У нее сделалось легче на душе. По крайней ме­ре, Сюзанна не будет теперь сидеть, уставив­шись в потолок, и, вероятно, вскоре уснет. Она принялась перебирать в памяти подробности визита Сама Райта. Она была уверена, что по­казала себя в наилучшем свете. Сам, несомнен­но, в восторге от нее и, наверное, придет опять к ней. Тем более, что теперь она устранила Сю­занну со своего пути, и все будет так, как ей хо­телось.

«Нужно будет использовать Арти Синкле­ра, чтобы вызвать ревность в Саме, и тогда все будет по-моему».

Руфь уснула и во сне выбирала в великолеп­ном особняке Райтов комнаты, в которых она будет жить с мужем, и мечтала о том, как она будет путешествовать с ним по Европе.


ГЛАВА ПЯТАЯ

Руфь забыла опустить шторы, а потому проснулась часов около семи, разбуженная яркими лучами солнца. Она сладко потянулась и громко зевнула. Почти тотчас же в дверях появилась Сюзанна.

Ты не спишь? — тихо спросила девушка.

Который час? — ответила вопросом Руфь, так как ей лень было повернуться, чтобы посмотреть на часы.

Без десяти семь.

Пожалуйста, опусти шторы. Я посплю еще часик или два.

Руфь сонными глазами смотрела на фигуру в дверях, смутно отдавая себе отчет в том, с кем она разговаривает.

Ты что, уже одета? — спросила она.

Да,— ответила Сюзанна. — Я давно жду, чтобы ты проснулась.

Что-то в ее голосе заставило Руфь очнуться. Она протерла глаза и пристально посмотрела на кузину. Сюзанна была как-будто та же, что и всегда, разве только немного слишком уж серьезная, но в этом не было ничего удивитель­ного, так как на нее часто находило такое на­строение.

А что тебе надо? — спросила Руфь.

Сюзанна вошла в комнату и села в ногах ку­зины.

Я хочу, чтобы ты мне рассказала под­робно... что такое сделала моя мать?

Что она сделала? — точно эхо повторила Руфь.

Ну да, что она такое сделала, что могло опозорить вас и меня?

О, я не могу тебе этого объяснить!.. Это не так просто. И затем, мне еще хочется спать. Полно тебе думать об этом, Сюзанна. Ты луч­ше опусти шторы.

С этими словами Руфь повернулась на дру­гой бок и глубже уткнулась головой в подушки.

В таком случае, мне придется спросить тетю Фанни или дядю Джорджа... Или кого-нибудь другого, — пока я не узнаю, в чем дело.

Нет, ты не должна этого делать, — запротестовала Руфь, нетерпеливо поворачиваясь к ней. — Ну, что ты хочешь знать?

Я хочу знать все про мою мать. Что она сделала? Почему у меня нет отца? И почему я не такая же, как ты... как все другие девушки?

О, право же, об этом не стоит говорить! Я не могу тебе объяснить. И охота тебе об этом думать! Есть из-за чего волноваться! Теперь уже делу не поможешь. И, вообще, все это пу­стяки...

Я всю ночь думала, — сказала Сюзан­на. — Я стала понимать многое такое, что я подмечала с самого детства. Но я только од­ного не понимаю: чем это все объяснить? Ты должна все рассказать, все... Неужели моя мать была дурной женщиной?

Ну, не совсем дурной, — неуверенно от­ветила Руфь. — Просто она совершила один по­ступок... один очень нехороший поступок... ко­торого нельзя простить ни одной женщине... если это обнаруживается, — поспешила она до­бавить.

Что же это такое? Неужели она взяла что-нибудь чужое?

О нет! Вовсе не то. Говорят, что она бы­ла на редкость милая и хорошая... но только... она не была замужем за твоим отцом.

Сюзанна смотрела на кузину, совершенно недоумевая.

Я ничего не понимаю, — сказала она, на­конец. — Как же так? Она должна была быть замужем за ним... В противном случае, не бы­ло бы и меня на свете.

Руфь смущенно улыбнулась.

Это не совсем так. Неужели ты ничего не понимаешь?

Сюзанна покачала головой.

Видишь ли, он... он обманул ее... и бро­сил. А потом ты появилась на свет, и все узна­ли об этом.

В голубовато-серых глазах Сюзанны засты­ло то же серьезное вопрошающее недоумение.

Но если он обманул ее... Нет, ты скажи мне раньше, что значит «обманул»? Что же, он обещал жениться на ней и не женился?

Да, приблизительно так, — ответила Руфь. — Что-то в этом роде.

Но, в таком случае, не моя мать, а он ви­новат во всем, — ответила Сюзанна после не­долгого размышления. — Нет, Руфь, ты, оче­видно, не хочешь мне сказать. Что такое сдела­ла моя мать?

Она родила тебя, не будучи замужем, — выпалила Руфь.

И снова Сюзанна сидела долго, не про­износя ни слова и пытаясь разгадать загадку.

Руфь немного приподнялась в кровати и при­села.

Ты не понимаешь... ничего не понима­ешь? — спросила она. — Я постараюсь объяс­нить тебе. Хотя я и сама мало что знаю.

И светловолосая кузина, колеблясь, и под­бирая слова, и подыскивая выражения, приня­лась объяснять Сюзанне взаимоотношения по­лов, передавая ей то немногое, что она сама слышала от подруг, — все то, что при нашей си­стеме воспитания извращает молодые умы и либо наводит ужас на них, либо разжигает во­ображение, вместо того, чтобы во-время про­светить их насчет столь важного вопроса.

Сюзанна слушала кузину с возрастающим интересом и изумлением.

Ну, теперь ты понимаешь? — закончила Руфь. — Как дети появляются на свет и что та­кое брак?

Сюзанна вздрогнула от отвращения и зая­вила:

Я не верю этому. Это так... так гадко!

Но я тебя уверяю, что это правда, — настаивала Руфь. — Мне это тоже казалось гад­ким, когда я впервые об этом узнала. Лотти Райт повела меня однажды в глубь сада, где никто не мог нас услышать, и передала мне все то, что рассказывала ей кухарка. Но теперь я уже свыклась со всем этим.

Но если это так... если это так, то моя мать была замужем за моим отцом, — сказала Сюзанна.

Нет, она позволила ему обмануть ее. А когда женщина поддается обману, не будучи повенчанной священником, то она погибла нав­сегда.

Но разве это не брак, когда двое обещают любить друг друга, даже если потом кто-нибудь из них обманывает другого?

Да, но только при условии, если они бы­ли женаты, — объяснила Руфь. — В противном случае, это обман.

Сюзанна подумала, а потом медленно пока­чала головой из стороны в сторону.

Мне сдается, что я начинаю понимать. Не кажется ли тебе, Руфь, что в таком случае не кто иной, как мой отец был в действительности позором семьи? Ведь это он обещал моей мате­ри жениться на ней.

Глупо так говорить! — воскликнула Руфь. — Вот уж никогда не подумала бы, что ты такая безмозглая.

Но разве это не так? — упорствовала Сюзанна.

Да... отчасти так, — была вынуждена со­гласиться ее кузина. — Но, видишь ли, женщина должна сохранять себя чистой до тех пор, пока не совершена церемония брака.

Но если мужчина дал ей слово, то чем это хуже клятвы в присутствии священника?

Нет, это далеко не то, — раздраженно от­ветила Руфь. — Даже грешно так думать. Я знаю только одно: бог велит женщине выхо­дить замуж и только тогда иметь детей. А твоя мать не была замужем.

Сюзанна снова покачала головой и сказала:

Знаешь, Руфь, мне кажется, что ты так же мало понимаешь, как и я.

Действительно, я мало понимаю, — призналась ей Руфь. — Но хотела бы я видеть, кто осмелился бы со мною на что-нибудь более серьезное, чем поцелуй, пока я не замужем.

Ну, вот видишь! — подхватила Сюзан­на. — А если бы мужчина поцеловал тебя, то разве это не то же, что брак?

Некоторые говорят, что это так, — согласилась Руфь. — Но я не так строга. Иногда можно при помощи поцелуя немного поощ­рить человека и заставить его скорее сделать предложение.

Сюзанна задумалась и, наконец, категори­чески заявила:

Все это звучит омерзительно, и я не хочу иметь ничего общего с такими вещами. Но я абсолютно уверена, что моя мать была хоро­шей женщиной. Не ее вина, если ей лгали, если ее обманывали, несмотря на то, что она люби­ла и верила. И всякий, кто смеет ее укорять в чем-либо, сам человек низкий и гадкий. Я ра­да, что у меня нет отца, если отцы нужны для того, чтобы давать обещания при свидетелях.

Я с тобой не буду спорить на этот счет, — сказала Руфь. — Я только передаю тебе, как де­ло обстоит. Женщине приходится брать на себя всю ответственность.

Сюзанна высокомерно закинула голову.

Меня нисколько не тронуло бы, если бы меня в чем-либо стали укорять люди, настоль­ко скверные, что они не могут быть справедли­вы. Я бы не хотела иметь с ними дела.

В таком случае, тебе пришлось бы жить совершенно одной.

Ничего подобного. На свете есть доста­точно хороших людей, которые...

Грешно так рассуждать, Сюзанна, — прервала ее Руфь. — Все хорошие люди скажут тебе то же, что ты слышала от меня.

А тетя Фанни и дядя Джордж тоже счи­тают мою маму виноватой?

Разумеется! А как же иначе, когда она... Руфь прервала начатую фразу, так как в голубовато-серых глазах кузины загорелись опасные огоньки.

Но если даже предположить, что они та­кие злые, что могут упрекать в чем-либо мою мать, то в чем они могут винить меня? — снова спросила Сюзанна после небольшой паузы.

Ну, конечно, тебя никто ни в чем не ви­нит, — горячо ответила Руфь. — Разве ты мо­жешь сказать, что к тебе плохо относятся?

Но ведь вчера ночью ты сказала... Руфь пристыженно поникла головой.

Мне стыдно того, что я сказала вчера но­чью, — пробормотала она. — О, Сюзи, ведь ты знаешь, какой у меня ужасный характер!

Но разве то, что ты сказала... разве это не так?

Руфь отвела взгляд в сторону.

Сюзанна глубоко вздохнула, но так тихо, что Руфь даже не расслышала.

Ты пойми, Сюзанна, что все жалеют тебя и...

Сюзанна не дала ей докончить.

Пусть они лучше самих себя жалеют!

О, Сюзи, дорогая! — воскликнула Руфь, импульсивно хватая ее за руку.— Мы все тебя любим, и отец, и мать, и я... и мы всегда будем стоять за тебя...

Не смей жалеть меня! — крикнула Сю­занна, вырывая руку.

В глазах Руфи блеснули слезы.

Ты не можешь винить нас за то, что все... Ты знаешь, что сказал бог. Грехи отцов падут на головы детей...

Мне дела нет ни до кого! — прервала ее Сюзанна, гордо отбрасывая голову назад. — Мне дела нет ни до какого бога!

Руфь ахнула и вся задрожала. А Сюзанна вызывающе смотрела перед собою, точно ожи­дая, что сейчас грянет гром и ее поразит мол­ния в ответ на ее богохульство. Но небо остава­лось по-прежнему ясным и голубым, через око­шко вливался благоухающий воздух, и Сюзан­на почувствовала прилив бодрости. Теперь уж ее больше не мучили те сомнения, которые бы­ли навеяны накануне словами кузины.

Все так же надменно поднялась она с крова­ти и, выйдя из комнаты кузины, пошла завтра­кать, Сюзанна Ленокс, которая сидела одиноко за маленьким столиком в столовой у окна и за­думчиво ела хлеб, намазанный маслом и ме­дом, была наружно та же Сюзанна Ленокс, ко­торая в продолжение многих лет ела три раза в день в этой же комнате. Но, вместе с тем, это была совершенно другая Сюзанна. Она пере­жила первый душевный кризис. Она подвер­глась испытанию. Но она выдержала его, не поддавшись слабости.

После завтрака она отправилась на кладбище, нашла то место на западном склоне холма, близ ручья, где покоились Верхэмы, и чуть в сторонке от трех могилок, в которых лежали дети дяди Джорджа и тети Фанни, разыскала четвертую могилу, над которой стоял памят­ник, гласивший:

ЛОРЕЛЛА ЛЕНОКС

Род. 9 мая 1875 года

Сконч. 17 июня 1895 года.

Всего лишь двадцати лет от роду! Горячие слезы потоком хлынули из глаз Сюзанны. Ее мать была, следовательно, лишь немногим старше Руфи, которая считалась совсем еще молодой девушкой.

«Она была хорошая женщина, — размыш­ляла Сюзанна. — Я знаю, что она была хорошая. Это он дурной! И люди, которые стали на его сторону, тоже все дурные. Но она была хо­рошая...»

Сюзанна вздрогнула, услышав позади себя веселый голос Сама Райта.

Что ты делаешь на кладбище, Сюзи?

Каким образом ты меня нашел здесь? — спросила девушка, в свою очередь, то бледнея, то краснея.

Я шел следом за тобой с той самой ми­нуты, когда ты вышла из дому.

Он мог бы также добавить, что не особенно старался нагнать ее, пока они не оказались за чертой городка, где было меньше шансов встретить кого-либо из знакомых.

Чьи это могилы? — спросил он.

Сюзанна не сводила глаз с памятника на могиле матери, и Сам, следя за ее взором, про­чел надпись и сильно смутился.

О, прости меня! Я не видел...

Девушка отвела свои серьезные глаза от мо­гилы и спросила:

Ты знаешь... про нее?

Я... я... я слыхал, — произнес Сам. — Но, право же, Сюзи, это ровно ничего не значит. Это случилось так давно... все уже забыли... И...

Он умолк, не будучи в состоянии продол­жать свою ложь под ее пристальным взглядом.

Как ты узнала? — спросил он.

Мне только-что рассказали, — ответила она. — Мне сказали также, что ты не станешь относиться с уважением к девушке, у которой не было отца. Не надо, Сам, не отрицай. Я все равно не поверила этому. После всего того, что мы сказали друг другу...

Сам стоял, неловко переступая с ноги на но­гу, сильно покраснев и не решаясь поднять глаз.

Видишь ли, — продолжала девушка тем же серьезным и мелодичным голосом, — они не понимают, что такое любовь, — не правда ли?

Да, наверное, так, — пробормотал Сам, совершенно теряя почву под ногами.

Чорт возьми, как серьезно она отнеслась к его словам! А ведь он так мало, в общем, го­ворил с нею и фактически ничего определенно­го не сказал. Наверное, все это из-за поцелуя. Он слышал, что бывают такие невинные деву­шки, которые считают поцелуй равносильным брачному обету. Взяв себя в руки, он посмо­трел ей прямо в глаза.

Но помилуй, Сюзи, ты еще слишком мо­лода, чтобы на что-нибудь решиться. А я... я даже не окончил еще университета.

Я понимаю, — сказала она. — Но ты не беспокойся, Сам. Мои чувства к тебе не изме­нятся.

Она была так хороша в эту минуту, что он, вопреки всему своему благоразумию, не сдер­жался и схватил ее за руки.

Я тебя люблю, Сюзи! — воскликнул он, обнимая и пытаясь поцеловать ее.

Сюзанна осторожно, но вместе с тем на­стойчиво отстранила его.

Но почему ты не хочешь поцеловать меня, дорогая? — начал он упрашивать ее. — Ведь ты любишь меня, не правда ли?

Да, я тебя люблю, но мы должны ждать, пока не женимся, — ответила Сюзанна, глядя на него своими чистыми глазами. — Мне, со­бственно, нет никакого дела до всех других, но я бы не хотела, чтобы дядя Джордж сказал, будто я позорю его.

Но я хочу только поцеловать тебя, — не сдавался Сам.

Целоваться с тобою — это совсем не то, — ответила она. — Это... это почти то же, что брак.

«Как глупо с моей стороны даже думать о ней, — упрекнул себя Сам. — И все-таки я ни­чего не могу с собою поделать».

Правду сказать, он любил Сюзанну так, как только способен был любить в свои двадцать лет. Он, несомненно, согласился бы жениться на ней, если бы не высокомерие, выработав­шееся в нем, богатом сынке, благодаря атмо­сфере маленького городка и чванливости его университетских товарищей, тоже богатых сынков. Он смотрел на Сюзанну, видя перед со­бою такую чистоту души и тела, какой он не встречал никогда в жизни.

«Нет, я не посмею причинить ей вреда, — размышлял он. — Для этого нужно быть отъяв­ленным негодяем. Но, опять-таки, что дурного, если я буду целовать ее?»

Не будь такой злой, Сюзанна, — вслух сказал он со слезами на глазах. — Если ты меня любишь, то ты должна меня поцеловать.

Девушка уступила, и они слились в поцелуе, от которого дрожь прошла у них по телу. Это тешило тщеславие молодого студента, которо­му приятно было видеть, как высоко вздыма­ется девичья грудь.

О, Сам, я не могу жить без тебя! — воскликнула девушка. — А тетя Фанни запрети­ла мне встречаться с тобою!

Я так и думал, — сказал он. — Я, с своей стороны, сделал все, что мог, с целью отвлечь от нас всякие подозрения. О, если бы Руфь зна­ла, о чем я думал все время, пока находился с нею! А где ты была?

Я была наверху, на балконе.

Мне так и казалось, — сказал он. — И когда она пела свои любовные песни, мне стои­ло большого труда удержать себя, так хоте­лось мне взбежать к тебе наверх. Мы должны чаще встречаться, Сюзи.

Я могу приходить сюда каждый день.

Но в таком случае это скоро станет всем известным, и про нас чорт знает что будут го­ворить. И твой дядя и тетя услышат об этом.

Не могло быть никакого сомнения в том, что он прав.

А ты не могла бы приходить сюда ночью, когда все у вас спят? — предложил он.

Сюзанна колебалась, так как не в ее натуре было кого-либо обманывать. Вместе с тем она чувствовала, что ее семья потеряла всякое пра­во контроля над нею. И любовь, в которой она нуждалась сейчас больше, чем в чем-либо дру­гом, взяла верх над благоразумием.

Я могла бы приходить на несколько ми­нут, — согласилась она,

Она ничего не видела и ничего не слышала вокруг себя. Но Сам успел заметить, что не­сколько человек, проходя мимо, поглядывали в их сторону, точно ненароком.

Нам нужно расстаться, — сказал он. — Понимаешь, Сюзи, необходимо избегать спле­тен. Ведь ты и сама знаешь, что они решили нас разлучить.

Да, да, — тотчас же согласилась деву­шка. — Ты пойдешь первым, или мне идти раньше?

Иди ты сперва и тем же путем, каким пришла. Я перескочу через ручеек и вернусь до­мой с противоположной стороны. Когда же я тебя увижу сегодня?

Вечером придет Артур Синклер, — вслух размышляя, сказала Сюзанна. — Но Руфь, должно быть, не позволит ему поздно оставаться.

Она рано ложится спать. Приблизительно в по­ловине одиннадцатого. Если я не выйду на ве­ранду в одиннадцать часов, — нет, лучше к ка­литке, — то ты будешь знать, что меня задер­жали.

Но ты наверное придешь?

Да, я приду.

Ее искренний тон вызвал в душе юноши и радостный трепет и тревогу. Но в ее глазах Сам читал любовь, и он был слишком опьянен, чтобы задумываться над вопросом, куда заве­дет его это приключение.

Сюзанна сидела за обеденным столом, уже не чувствуя себя, как прежде, членом семьи. Ведь эти люди только жалели ее и в душе смо­трели на нее сверху вниз. Она была подобна уроду, который долго воображал, будто себе самому обязан интересом, с каким к нему отно­сятся, и вдруг обнаружил, что все объясняется жалостью, вызванной его уродством.

Девушка теперь остро переживала непри­язнь тети и кузины. Но даже ласковое отноше­ние дяди вызывало в душе ее бунт. Впервые на ее нежном лице появилось выражение решимо­сти. Между прочим, едва заняв место за сто­лом, она обратила внимание на напряженную атмосферу, царившую в столовой. Очевидно, что-то такое случилось, что-то такое зловещее для нее. Миссис Верхэм посмотрела на нее пыт­ливым, суровым взглядом и сейчас же опустила глаза. Руфь угрюмо глядела в свою тарелку. Мистер Верхэм время от времени бросал на свою племянницу укоризненные взгляды.

Руфь первая встала из-за стола. Следом за нею ушла миссис Верхэм, бросив на ходу Сю­занне:

Когда ты кончишь есть, зайди ко мне в комнату. Мне нужно с тобою поговорить.

Сюзанна тотчас же поднялась, чтобы следо­вать за нею. Когда она проходила мимо дяди, тот протянул руку и задержал ее.

Я надеюсь, что все это только детская глупость, — сказал он, стараясь быть ласковым, как всегда. — И я уверен, что это больше не пов­торится. Но если тебе придется услышать от тети неприятные вещи, то помни, что ты сама виновата, что она любит тебя и все делается для твоего же блага.

Но в чем дело, дядя Джордж? — воскликнула Сюзанна, невероятно изумленная. — Что же я такое сделала?

Мистер Верхэм сурово посмотрел на нее. Видно было, что он чрезвычайно огорчен.

Не надо лгать, Сюзи, — укоризненно ска­зал он. — Иди к тете.

Миссис Верхэм сидела у себя в комнате, сложив руки на коленях. Сюзанна с трудом узнала в ней ту любящую женщину, с которой ей всегда приходилось иметь дело.

В чем дело, тетя? — спросила девушка, у которой было такое ощущение, точно она на­ходится перед лицом чужого и враждебного че­ловека.

Весь город говорит о твоем позорном поведении сегодня утром, — ответила миссис Верхэм, отчеканивая каждое слово.

Сюзанна залилась румянцем до корней во­лос.

Только вчера я запретила тебе встреча­ться с молодым Райтом, и ты уже ослушалась моего приказания.

Да, но я не обещала, что не буду встреча­ться с ним, — ответила Сюзанна.

Я думала, что ты честная и послушная девушка! — крикнула Фанни Верхэм пронзите­льным голосом. — А ты... ты убегаешь из дому и тайком встречаешься с этим молодым чело­веком и... и позволяешь себе вольности с ним.

Сюзанна гордо выпрямилась и, сверкнув глазами, ответила:

Я ходила на кладбище вовсе не для того, чтобы встретиться с Самом. Он увидел меня по дороге и пошел за мною. И я действительно по­зволила ему поцеловать меня... один раз. Но я имела на то полное право.

А я тебе говорю, что ты опозорила себя! И всех нас!

Я и Сам скоро повенчаемся!

Я не желаю больше слышать подобных глупостей! — не владея собою, взвизгнула мис­сис Верхэм. — Будь у тебя хоть сколько-нибудь ума, ты поняла бы тогда, что ты такое гово­ришь!

Вы ошибаетесь, тетя. Ни Сам, ни я не ду­маем о моей матери того, что думаете вы, — со спокойным достоинством ответила девушка.

Миссис Верхэм вздрогнула под действием этого упрека.

Откуда ты знаешь? — спросила она.

Это неважно. Я знаю.

В таком случае, милая моя, если ты знаешь, то позволь тебе сказать следующее: и я и твой дядя того мнения, что ты собираешься пойти по пути матери! И весь город думает то же самое! Отовсюду только и слышно: «Ага! Я вам говорил! В точности, как мать!».

Миссис Верхэм довела себя до истерики, и слезы ярости хлынули из ее глаз.

Весь город, понимаешь, весь город! И это отразится на нашей Руфи тоже! О, несчастная! Я не могу себе простить, что позволи­ла себе проникнуться жалостью к тебе.

Сюзанна стояла, вонзив ногти в ладони и не произнося ни слова. Она крепко стиснула зубы и, наконец, только улыбнулась и собралась ухо­дить.

Обожди! — повелительным голосом крикнула миссис Верхэм. — Обожди, я тебе го­ворю!

Сюзанна остановилась в дверях, не повора­чиваясь, однако, лицом к тете.

Мы с дядей Джорджем говорили о тебе...

О! — вырвалось из груди девушки.

Глаза тети Фанни зловеще сверкнули.

Да, и он, наконец, очнулся, — продол­жала она. — Ты должна была знать, что есть такие вещи, которых он никому не простит...

Это вы настроили его против меня! — крикнула Сюзанна, в бешенстве поворачиваясь к тете.

Ты хочешь сказать, что ты сама настрои­ла его против себя! — возразила та. —Как бы то ни было, на этот раз тебе не удастся провести его. Он так же тверд, как и я. Ты должна обещать, что больше никогда не будешь встре­чаться с Самом Райтом.

Наступила пауза. Затем Сюзанна тихо отве­тила:

Я не могу обещать этого.

В таком случае мы отправим тебя к дяде Зику. Там на ферме тихо, и ты там хорошенько обо всем поразмыслишь. И я так думаю, что дядя Зик сумеет уже последить за тобою. Он до сих пор не простил твоей матери. Обещаешь ли ты не встречаться с молодым Райтом?

Нет! — совершенно спокойно ответила Сюзанна. — У вас грязные мысли о моей мате­ри, и вы низко обходитесь со мною — и вы и Руфь! О, теперь я вас понимаю!

Не смей лгать, скверная девчонка! — вне себя от злости крикнула миссис Верхэм. — Я те­бе дам сроку до утра, и если ты не обещаешь сделать, что тебе приказывают, то твоей ноги больше не будет в этом доме. Твой дядя до сих пор разрешал тебе водить его за нос, но теперь и он взялся за ум. Мы не позволим тебе стать легкомысленной женщиной! Мы не позволим тебе испортить жизнь Руфи! Из-за тебя, пожа­луй, ни один порядочный человек не женится на ней...

Больше Сюзанна ничего не слыхала. С уст ее сорвался заглушённый крик. Она быстро взбежала по лестнице и заперлась у себя в ком­нате.


ГЛАВА ШЕСТАЯ

Сам Райт не стал дожидаться, пока уйдет, наконец, Артур Синклер. Горя нетерпением, тихо подкрался он в десять часов вечера к дому Верхэмов. Он спрятался за густыми кустами сирени и, чтобы успокоить свои нервы и бы­стрее скоротать время ожидания, закурил, тща­тельно прикрывая ладонями алеющий кончик сигареты. Он находился всего лишь в двадцати шагах от Артура Синклера, когда тот на про­щание поцеловал Руфь, и еле сдержался, чтобы не расхохотаться.

«Как она была разочарована вчера, когда убедилась, что я не собираюсь поцеловать ее на прощание», подумал он.

Молодой Синклер ушел, и вскоре в гости­ной погасли огни, а спустя несколько минут появился свет в одной из комнат верхнего эта­жа. Сам напряженно ждал еще целых три чет­верти часа, и это ожидание было бы еще более невыносимым для него, если бы он мог видеть, как медленно достойная дочь Верхэмов готови­тся ко сну. Руфь почти столько же времени тра­тила на свой туалет перед сном, сколько на оде­вание перед балом или перед вечеринкой. Спе­рва она тщательно и долго причесывала свои волосы, мылась, натирала кремом лицо и шею и хорошенько массировала. Затем она вытря­хивала и проветривала в отдельности каждый предмет своего туалета, внимательно рассма­тривала чулки, а если находила там дырочку, штопала ее с неподражаемым искусством. По­том она убирала с туалета все, что было на нем лишнего, и прятала в ящик. Покончив с этим, она запирала шкаф, заглядывала под кровать и гасила свет над туалетом. Дальше следовали полоскание горла, чистка зубов и промывание глаз особой жидкостью. Наконец Руфь сади­лась на постель, перебирая в уме все сделанное, дабы убедиться в том, что ничего не пропустила. Обведя медленным взглядом всю комнату, она снимала ночные туфли, ставила их у изголовья, складывала тщательно пеньюар и ложилась в постель. Если же она, уже лежа в постели, вспоминала, что упустила кое-что из ритуала, то, несмотря на свою лень, вылезала и выпол­няла упущенное. Но едва Руфь гасила свет в комнате, она быстро засыпала.

Приблизительно через четверть часа после того, как стало темно в комнате Руфи, Сам Райт, скрывавшийся позади кустов сирени и до­жидавшийся Сюзанны, с сильно бьющимся сердцем увидел, что с веранды спустилась жен­ская фигура и направилась к калитке. Он пу­стился наперерез девушке и вскоре окликнул ее.

Пройдем в беседку,— предложил он.

В скором времени они сидели на плетеном диванчике, Сам прижался лицом к ее лицу, и они стали разговаривать шопотом.

Я должна уйти из этого дома, Сам,— сразу начала Сюзанна.— Возможно, что я дол­го тебя не увижу.

А в чем дело, Сюзанна? Неужели они что-нибудь узнали? Неужели они хотят тебя ку­да-нибудь отослать?

Нет, я сама ухожу. Они считают, что я их позорю, что я для них обуза. Я не могу больше оставаться здесь.

Но... но ты должна остаться! за­протестовал Сам.

Дело в том, что у него мелькнуло подозре­ние, уж не собирается ли она удирать вместе с ним, так как трудно было предвидеть, до ка­ких глубин завлечет ее первая любовь.

Ведь тебе некуда ехать,— заметил он.

О, где-нибудь найдется и для меня место!

Но ты не должна этого делать, Сюзанна! Ты не должна! Пойми ты, что тебе всего лишь семнадцать лет. У тебя нет никакого жизненно­го опыта.

У меня будет жизненный опыт,— ответила девушка.— Ничто не может быть хуже, чем оставаться здесь. Неужели ты этого сам не понимаешь?

Нет, он ничего не понимал. Как и большин­ству богатых сынков, ему было чуждо утончен­ное чувство уважения к самому себе, так как всю жизнь он только и делал, что лгал и обма­нывал своего отца, который пользовался своим денежным могуществом у себя дома с такой же тиранией, как и в делах.

Нет, Сюзанна, ты должна временно при­мириться с положением, — настаивал он. — Ну, скажи, что ты этого не думаешь серьезно.

Нет, Сам, я говорю вполне серьезно. Я решила уйти.

Я убежден, что ты еще одумаешься и убедишься, что я прав.

Я сегодня же ночью ухожу.

Сегодня ночью? — воскликнул Сам.

Тссс!

Сам испуганно оглянулся. Оба стали при­слушиваться, затаив дыхание. Правда, его во­склицание было не очень громкое, но кругом царило такое гробовое безмолвие, что каждый звук казался оглуши тельным.

Я думаю, что никто не слыхал, — прошептал он, наконец. — Ты не должна ухо­дить, Сюзи, —добавил он, крепко ухватив ее руку. — Я тебя люблю, и я тебе запрещаю ухо­дить.

Я должна уйти, Сам, дорогой, — отве­тила Сюзанна. — Я решила сегодня же сесть на пароход и поехать в Цинциннати.

Молодой Райт собирался уже снова возра­зить и доказать ей все безумие ее плана, но вдруг в голове его мелькнула новая мысль.

Она хочет ехать в Цинциннати? А почему бы нет? Через несколько дней или через неделю он сможет последовать туда за нею, и тогда... Они, по крайней мере, будут свободны и много счастливых дней проведут вместе.

Но как же ты можешь ехать в Цинцинна­ти? — в изумлении спросил он. — У тебя же нет денег?

У меня есть двадцатидолларовая моне­та, которую как-то подарил мне дядя Джордж, затем семнадцать долларов ассигнациями и не­много серебра. В сберегательной кассе у меня двести сорок три доллара, но, разумеется, сей­час я не могу их получить. Когда я найду ра­боту и устроюсь на месте, я напишу, и мне их пришлют.

Нет, Сюзанна, ты не должна этого де­лать... Ты не должна, не должна!

О, Сам, если бы ты знал, что мне сказала тетя Фанни! Нет, я не могу здесь оставаться. Я уже уложила самые необходимые вещи и связала их в узелок. Он у меня спрятан за две­рьми на веранде. Ты не бойся, я тебе дам знать, как только устроюсь.

Воцарилось молчание. Наконец, Сам коле­блющимся голосом сказал:

Ты... ты не думаешь... что мне следовало бы поехать вместе с тобою?

Девушка вся затрепетала от подобного ве­ликодушия, так как видела в этом новое дока­зательство любви. Все же она ответила:

Нет, Сам, я тебе не позволю ехать со мною. Они еще тебя станут винить в этом. А я хочу, чтобы они знали, что все это я сделала по собственной воле.

Ты права, Сюзи, — с явным облегчением ответил молодой человек.— Если бы я поехал сейчас с тобою, то лишь испортил бы дело. Но, скажи мне, что ты намерена делать но приезде в Цинциннати?

Сперва найду себе комнату, а затем при­мусь искать работу.

Но какого рода работу?

О, все равно! В магазине или в швейной мастерской. Или, наконец, домашней работни­цей. Ничего, Сам, время быстро пройдет.

То есть как? — удивился он. — Ты, зна­чит, думаешь вернуться обратно?

Я хочу сказать, что время быстро прой­дет, ты кончишь университет, и мы заживем вместе. Как только я устроюсь в Цинциннати, я дам тебе знать, — снова повторила она.

Только не пиши сюда,— возразил он.— Это, пожалуй, опасно. Ты лучше напиши по ад­ресу «Пансион Гибсон, Цинциннати» и сообщи свой адрес, а мне уж перешлют.

Пансион Гибсон,— повторила она.— Хорошо. Постараюсь не забыть. Пансион Гиб­сон.

И ты напиши мне, как только найдешь место. Возможно, что я очень скоро буду в Цинциннати. Но, право же, Сюзанна, мне как-то не верится. Я все еще думаю, что ты не поедешь. Ты не боишься?

Девушка тихо засмеялась.

Ты меня плохо знаешь, Сам. Я тебе правду скажу: Я даже рада, что должна ехать.

И молодой человек понял, что его возлю­бленная говорит это отнюдь не с целью подбод­рить себя, что она действительно так и думает. Это вызвало в нем восхищение перед нею, но вместе с тем и страх. Очевидно, в ее натуре бы­ло что-то необузданное.

«Надо полагать, что она унаследовала это от своей матери... и, пожалуй, от отца, кто бы он ни был», размышлял он.

Он также подумал при этом, что Сюзанна, по всей вероятности, делает сейчас то, что все равно сделала бы раньше или позже. Что ж, может быть, даже лучше, что она уезжает.

«Осенью мне возможно, удастся взять ее с собою в Нью-Йорк. Когда она немножечко ознакомится с жизнью и приобретет кой-какой опыт, она не будет требовать от меня, чтобы я женился на ней. Работу она без всякого со­мнения найдет. Я сумею помочь ей».

Ну что ж, будем надеяться, что так ока­жется лучше,— вслух сказал он.

Я уверена в этом,— ответила девушка.— Хуже, во всяком случае, быть не может. Что ждет меня здесь, в Сэдэрланде?

Невольно Сам подумал, что даже странно слышать столь трезвые рассуждения из уст та­кого ребенка, как Сюзанна. Когда он после обе­да заглянул в кафе мистера Виллета, где соби­рались коротать досуг молодые люди Сэдэрланда, там то и дело делались намеки насчет того, как удобно устраивать свидания на клад­бище, и было очевидно, что все уже знают о его встрече с Сюзанной. Да, девушка была права. В Сэдэрланде ее не может ждать ничего хоро­шего. Молодой Райт почувствовал в душе глу­бокую жалость к Сюзанне.

«Бедная девушка! — подумал он.— Какой срам так обращаться с нею!»

Очевидно, было что-то неладное в этом ми­ре, если люди могли позволять себе подобную несправедливость.

Часы на башне пробили двенадцать.

Мне пора итти, — сказала Сюзанна.— Иногда пароход приходит очень рано.

Она встала, и Сам тотчас же схватил ее в свои объятия, не встречая на этот раз ни ма­лейшего сопротивления. Он снова и снова цело­вал ее, бессвязно бормоча ласковые слова и с трудом сдерживая желание тут же сделать ей предложение.

«Я не должен этого делать, я не должен этого делать! — мысленно повторял он.— Что ста­нется с нами, если я женюсь на ней?»

Если бы его любовь была так же свежа, так же чиста, как и ее, то никакая сила не могла бы удержать его. Но жизненный опыт научил мо­лодого Райта колоссальной разнице между «до» и «после», и он нашел в себе достаточно силы, чтобы призвать на помощь благоразу­мие, несмотря на то, что сгорал от безумной страсти.

А Сюзанна обхватила его шею обеими рука­ми и шептала:

О, Сам, дорогой! Я что угодно готова сделать для тебя! Я чувствую, что ты любишь меня так же сильно, как и я тебя!

Да, да! — шептал он, снова и снова при­жимаясь к ней губами.— Нет, я не вынесу это­го!— вырвалось у него внезапно. — Я должен поехать с тобой! Я должен!

Нет,— возразила Сюзанна, — это все равно ни к чему, пока мы не женаты. А жени­ться мы сейчас не можем, не правда ли?

Его пыл тотчас же пошел на убыль.

Да, это верно, — с искренним сожале­нием ответил он.— Я бы не посмел сейчас ска­зать об этом отцу.

Вот видишь. Мы лучше обождем, пока ты кончишь университет и будешь свободен. А тогда...

Сюзанна глубоко вздохнула и с радостной улыбкой посмотрела на Сама. Над ее головой плыла волшебная луна.

Мы оба будем думать о том времени, когда снова окажемся вместе, и не позволим се­бе грустить. Хорошо?

Да, — тихо ответил он. — Мне тоже пора итти.

Я совершенно забыла, что время быстро летит. Прощай, милый, дорогой!

Она протянула ему губы, и он поцеловал ее уже без малейшего признака прежней страсти.

Ты, пожалуй, мог бы меня проводить до пристани,— предложила она.

Нет, это опасно... Кто-нибудь еще уви­дит нас... и тогда все пропало. Мне бы очень хотелось проводить тебя, но...

Ты прав, это опасно,— прервала его Сю­занна.- Я бы теперь даже не позволила тебе итти со мной.

Она снова прижалась к нему, крепко поце­ловала его, и Сам заметил, что ее губы холодны, как лед. А когда он жал ей руки в последний раз, он снова обратил внимание, что у нее хо­лодные пальцы.

Прощай, дорогая! — пробормотал он и через несколько минут уже исчез за густыми кустами.

Отойдя на некоторое расстояние от дома Верхэмов, Сам остановился и закурил. Руки его тряслись, когда он подносил спичку к концу си­гареты.

«Я вел себя дурак-дураком, — чуть слышно произнес он. — Непроходимый болван! Давно бы уже пора прекратить все эти разговоры о же­нитьбе... и, вообще, держаться подальше от нее. Нет, я не могу забыть ее. Я должен обладать ею! Чорт возьми, неужели она не понимает, что человек в моем положении не может жениться на ней! Но я сделал бы ее счастливой, если бы она оставила все эти глупые мысли о жени­тьбе. Надо будет во что бы то ни стало дать ей понять, а то еще чорт знает, чем кончится...»

***

Сюзанна оставила узелок с вещами на ве­ранде, и теперь она в темноте захватила его, на­дела шляпу и вышла, осторожно закрыв дверь за собою. Утром найдут дверь веранды откры­той, но это ни в ком не вызовет ни тени подоз­рения, так как в Сэдэрланде люди не привыкли особенно запираться на ночь. Едва ли кто-нибудь постучится к ней в комнату раньше по­лудня, а потом... На подушке у нее найдут пись­мо (адресованное дяде), в котором она проща­ется с ними и объясняет причину своего ухода. Она хочет избавить их от позора, каким было для них ее пребывание в этом доме. В общем довольно напыщенное письмо, составленное в духе Уйда, которого Сюзанна считала вели­чайшим писателем в мире, — за исключением разве лишь Виктора Гюго и еще двух, трех поэтов.

Узелок, который Сюзанна несла в руке, был далеко не легкий, но она даже не чувствовала его тяжести и быстро подвигалась по пустын­ной залитой лунным светом улице, которая ве­ла к реке.

Почтовый пароход, делавший рейсы между Цинциннати и Луизвиллем, уже стоял на якоре. Вся пристань была завалена ящиками, мешка­ми, боченками, которые предстояло перенести в трюм. Двери «Отеля Сэдэрланд» были от­крыты настежь,— очевидно, в ожидании го­стей, которые могли прибыть пароходом. На­верное, думала Сюзанна, на пароходе окажутся знакомые, но они будут заняты своими делами и едва ли обратят внимание на нее. Надо будет выждать до последней минуты и только тогда пройти по мосткам. Девушка уселась на высо­кий камень, неподалеку от пристани, и стала дожидаться, наблюдая за всем, что происхо­дило на ее глазах.

Огромные оборванные негры, словно вата­га дикарей, носились с парохода на пристань и обратно, набрасываясь на груды всевозмож­ных товаров и перенося их на пароход. По­мощник капитана, следивший за погрузкой, не переставал сыпать отборной, сочной бранью, на которую негры отвечали громким хохотом. Они не останавливались ни на одну минуту, но брань была попросту результатом векового обычая, так как, в сущности, не было никакой надобности кого-либо подгонять.

Сюзанна сидела на камне, прислушиваясь и присматриваясь ко всему, с напряженными нервами, пока, наконец, один из негров, низко согнувшись под тяжестью груза, не захватил последний мешок, готовясь нести его на паро­ход. Послышался гудок, возвещавший о ско­ром отправлении. Захватив узелок, Сюзанна стала позади одного черного, как уголь, негра, державшего над головой бочонок с пивом, и двинулась вперед, не замечая, что позади нее идет огромный полуголый мулат с тюком во­нючих кож.

Осторожно, мадам! — крикнул помощ­ник капитана, обрадовавшись возможности пу­стить в ход свой богатый лексикон.— Дайте до­рогу, черти черномазые! Дайте даме пройти, обормоты! Осторожно, мадам! Дьяволы про­клятые, на что у вас глаза во лбу? Я вам все ки­шки повыпущу!..

Сюзанна быстро пробежала по мосткам и поднялась на верхнюю палубу. Пароход был сплошь белый, за исключением черных желез­ных поручней и лестниц. Кают-компания свер­кала непривычной для обитателей маленького городка роскошью. К великой своей радости Сюзанна убедилась, что все пассажиры уже разошлись по каютам, и тогда она подошла к кассе и опустила узелок на пол.

А, здравствуйте, мисс Ленокс! — радуш­но приветствовал ее клерк, покручивая свои холеные усы. — Кто-нибудь еще с вами?

Сюзанна помнила его лицо, но она ни за что не могла вспомнить его имя. Это был один из так называемых «речных людей», к которым жители Сэдэрланда относились, как к отвер­женным. Но, конечно, Сюзанна ответила очень вежливо, хотя в душе она должна была при­знать, что физиономия у этого человека прене­приятная.

Нет, я одна, — ответила она.

А, вот как! В таком случае, ваши друзья, вероятно, встретят вас в Цинциннати? — вывел тот свое собственное заключение.— Будьте лю­безны расписаться здесь. У меня только одна свободная каюта осталась. Какая удача, а? И хорошая каюта к тому же! Вы останетесь довольны. А как у вас дома, все здоровы? Я уже лет десять, кажется, не был в Сэдэрланде. Каж­дую неделю я говорю себе, что надо непремен­но остановиться там на некоторое время, но почему-то никак не удается. Получите ваш ключ. Каюта номер тридцать четыре. Разреши­те получить два доллара. Благодарю вас! Же­лаю приятных снов!

Благодарю вас! — ответила Сюзанна.

Взяв ключ, поданный ей клерком, она захва­тила узелок и направилась по длинному кори­дору, присматриваясь к номерам на дверях кают. Клерк смотрел ей вслед, восхищаясь ее прелестными плечами, красивой спиной и бедра­ми. И свой восторг он выражал вполне откро­венно на том основании, что имел дело с пло­дом «незаконной связи», с девушкой, вызывав­шей в уме мысли о приятных возможностях, благодаря тому, что мать ее «была легкомы­сленна».

А Сюзанна, не отдававшая себе, конечно, отчета в том, что ее бесстыдно раздевают гла­зами, вскоре открыла дверь маленькой чистень­кой каюты, положила свой узелок, только окинула взглядом крохотную комнатку и тот­час же вышла на палубу. Пароход «Генерал Литтль» уже отходил от пристани. Девушка выбрала место, не слишком ярко освещенное, и, опершись о перила, смотрела на Сэдэрланд, который сейчас плыл перед ее глазами. Вот промелькнула электрическая станция номер два, находившаяся на растоянии трех домов от Верхэмов. Вот мыловаренный завод, вот пивоваренный завод Гайстера. Вот высокая труба газового завода...

Конвульсивные рыдания сдавили горло де­вушки, и слезы полились из ее глаз. Правда, она знала здесь только жалость, все почему-то смотрели на нее сверху вниз, но все-таки, это был родной дом,— единственный дом, кото­рый она когда-либо знала и, возможно, будет знать. А между тем, она была счастлива здесь в продолжение многих лет, вплоть до событий последних нескольких дней. Впервые Сюзанна почувствовала себя слабой, испуганной и оди­нокой. Все же она нисколько не страшилась бу­дущего. Она вытерла глаза и вернулась в свою каюту. У дверей стоял клерк со льстивой улыб­кой на устах.

Очевидно, вы довольно долго пробыли на палубе, — сказал он, пронизывая девушку бес­стыдным взглядом.

Мне немножечко взгрустнулось, когда я увидела, что Сэдэрланд исчезает вдали, — ответила Сюзанна, стараясь скорее притти в себя.

Не хотите ли посидеть немного на палу­бе?— предложил клерк, пуская в ход одну из своих наиболее пленительных улыбок.

Это предложение было весьма заманчиво, так как Сюзанне совершенно не хотелось спать. Было бы приятно сидеть под открытым небом, смотреть на луну и звезды и на таинственные берега, мелькавшие перед глазами. Но только не в обществе этого неприятного «речного че­ловека».

Нет, благодарю вас, — ответила она. — Я лучше пойду спать.

Но так как девушка чуточку колебалась, то опытный клерк принял это за поощрение и по­тому продолжал настаивать:

О, полно, пойдемте. Вы даже не знаете, как хорошо в такую ночь на палубе. И могу вас уверить, что вам не скучно будет со мною.

Нет, благодарю вас,— стояла на своем Сюзанна.

Клерк, однако, все еще не уходил.

Не могу ли я быть вам чем-нибудь поле­зен? Вам, может быть, чего-нибудь хотелось бы?

Нет, спасибо, мне ничего не надо.

Вы, очевидно, едете к кому-нибудь в го­сти в Цинциннати, не правда ли? Я превосход­но знаю этот город. Там много всяких развле­чений, которые понравятся такой хорошенькой девушке, как вы.

Когда мы прибываем? — спросила Сю­занна, игнорируя его комплимент.

Приблизительно в восемь утра. Возмо­жно, в половине восьмого. Все зависит от того, сколько времени займет погрузка на останов­ках.

В таком случае у меня немного времени осталось, чтобы выспаться,— сказала Сюзан­на, обрадовавшись возможности избавиться от назойливого клерка.— Спокойной ночи!

Даже не отдавая себе отчета в том, как хо­лодно она обходится с ним, она поклонилась ему и взялась за ручку двери.

Однако, вы не особенно дружелюбны,— сказал тот.

Мне очень жаль, если вы так думаете, но мне хочется спать. Спокойной ночи!

Клерку ничего другого не оставалось, как ретироваться. А Сюзанна закрыла дверь и тот­час же забыла про него. Ей и в голову не прихо­дило, что она пережила сейчас одно из самых опасных приключений, которые выпадают на долю одиноких пассажирок.

Девушка решила, что не стоит совершенно раздеваться, а потому сняла только шляпу и юбку и улеглась на нижней койке. Спустя не­сколько минут она уже спала крепким сном.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Сюзанна проснулась от какого-то оглуши­тельного грохота и, еще даже не открыв глаз, вскочила с постели. В то же мгновение она сту­кнулась головой о верхнюю койку, отчего все ее мысли совершенно перемешались. Она бы­стро надела туфли и схватилась за узелок, при­слушиваясь к грохоту, все еще раздававшемуся где-то над головой. Прошло еще несколько се­кунд, раньше чем она сообразила, что это гонг, который сзывает пассажиров к завтраку. Деву­шка села на койку, потерла ушибленное место на голове и громко рассмеялась.

«Ну, и глупая же я! — вслух произнесла она.— Еще одна минута, и я, пожалуй, выбежа­ла бы на палубу и стала бы посмешищем всего парохода!»

Она чувствовала себя хорошо отдохнувшей, но испытывала безумный голод. Быстро умыв­шись, она оделась, причесала волосы перед по­тускневшим зеркалом и вышла.

Со всех сторон шли, громко шаркая ногами, пассажиры, большей частью фермеры, спешив­шие занять места за столом, накрытым грубой белой скатертью и уставленным грубой посу­дой. Но Сюзанна была молода, она еще не нау­чилась критике, и вся обстановка казалась ей прекрасной. Особенно способствовало этому сознание, что она переживает впервые в жизни такое интересное приключение. Опытный путе­шественник, пожалуй, с тоской подумал бы о предстоящем завтраке, судя по ароматам, до­носившимся из кухни. Но Сюзанне все это нра­вилось, и она с огромным интересом рассма­тривала пассажиров, подолгу любуясь детьми, забавно стучавшими ложками по своим тарел­кам.

Негры-официанты появлялись один за дру­гим в грязных, некогда белых куртках, с огром­ными подносами, высоко поднятыми вверх и уставленными множеством блюд и чашек ды­мящегося кофе. Один из официантов, с почти­тельно-добродушной, но отнюдь не заискиваю­щей улыбкой, подошел к Сюзанне.

Доброе утро, мисс! — начал он и тотчас же стал придвигать к ней всевозможные блю­да — рыбу, жаркое, омлет, жареный картофель, оладьи, консервированные фрукты, сливки, са­хар и кофе.

Чудесная погода сегодня,— заметил он и тотчас же добавил, блеснув белоснежными зубами: — что-нибудь еще прикажете?

Нет, благодарю вас. Больше мне ничего не нужно.

Ее приветливая улыбка послужила ему поощрением, и он снова начал:

Другие любят утром яйца в смятку. Если угодно, я могу вам принести вместо омлета...

Нет, спасибо, я с удовольствием съем омлет,— ответила Сюзанна.

Она была ужасно голодна, и ее привела в ужас одна лишь мысль о том, что у нее могут забрать какое-нибудь блюдо.

Вы, может быть, любите ростбиф?

Нет, спасибо, я охотно буду есть жаркое.

В таком случае, я вам сейчас принесу го­рячие бисквиты, — сказал добродушный офи­циант и быстро удалился.

Когда он вернулся с огромным блюдом го­рячих ароматных бисквитов, Сюзанна уже уплетала одно блюдо за другим с таким же ап­петитом, как и все другие пассажиры. Ей каза­лось, что она никогда еще не ела столь вкусных вещей. Ей ровно никакого дела не было до то­го, что люди ели с ножа, что каждый клал обе руки на стол, точно защищая свою тарелку от соседей, что все ели с какой-то неописуемой жадностью. Дети отправляли пищу в рот грязными ручонками и мазали свои мордочки, переднички и скатерть, а Сюзанне все это ужас­но нравилось. Глаза ее блестели от удоволь­ствия. Она ела все, что только ей подавали, и очень жалела, что не может доставить удовольствие любезному официанту, упрашивавше­му ее «съесть что-нибудь».

Она встала, вышла за дверь, украдкой до­стала серебряную монету и, когда официант проходил мимо нее, подала ее ему. Она густо покраснела при этом, боясь как бы он не отка­зался принять от нее ее первые «чаевые».

Вы были так любезны,— сказала она, чуть запинаясь.— Я вам очень благодарна.

Официант принял от нее монету, покло­нился и с той же приветливой улыбкой ответил:

Мадам, никто бы не мог иначе относи­ться к вам.

Сюзанна снова поблагодарила его и вышла на палубу. Ей показалось, что пароход уже подъ­езжает к Цинциннати, так как до самого бе­рега непрерывной линией тянулись прелестные домики, окруженные садами. Точно также вид­ны были трамваи, а по прошествии некоторого времени уже показалось полотно железной до­роги, по которому мчался поезд.

Вскоре пароход оказался в самой гуще мно­гочисленных барж и катеров, а далеко впереди маячил гигантский мост, снимки с которого Сюзанна видела неоднократно. Со всех сторон неслись оглушительные и странные звуки, па­ровозные гудки, пароходные сирены, и все сли­валось в один непрерывный гул. Это было ново и диковинно для девушки, которая всю жизнь провела в тихом, безмятежном Сэдэрланде.

Да это никак Сюзанна Ленокс! — раз­дался вдруг поблизости чей-то голос.

Девушка стиснула зубы, чтобы удержать крик, готовый вырваться из груди. Она внезапно спустилась с заоблачных стран на землю. Повернувшись кругом, она очутилась лицом к лицу с чванной и расфуфыренной миссис Вотэрбэри и с ее мужем, у которого волосы ви­лись, как баранья шерсть, а усы были длинные и густые.

Здравствуйте! — ответила она.

А мы и не знали, что вы находитесь на пароходе,— сказала миссис Вотэрбэри, весьма глупая женщина, чрезвычайно гордившаяся своим черным шелковым платьем, в котором, кстати, она чувствовала себя чрезвычайно не­удобно.

Да, я... я... я здесь,— пробормотала Сю­занна.

Едете кого-нибудь навестить в Цинцин­нати?

Да,— ответила Сюзанна и после некото­рого колебания снова повторила: — да.

Какие чудесные завтраки подают на этих пароходах! — продолжала восторгаться миссис Вотэрбэри.— Ваши друзья будут, вероятно, ждать вас на пристани, не правда ли? Но я и мой муж присмотрим за вами, пока вас не встретят.

О, благодарю вас, в этом нет никакой не­обходимости,— ответила Сюзанна.— Мы, ка­жется, уже подъезжаем? — спросила она.

Пристань находится вон там, за вторым мостом,— ответил мистер Вотэрбэри с видом старого, испытанного путешественника.— Дальше идет еще третий мост, но его не видать из-за дыма. Цинциннати ужасно грязный го­род, — добавил он с презрительной гримасой.

Возможно, что город действительно был грязный, но Сюзанне все нравилось в нем, не исключая даже его грязи. Дым и копоть каза­лись неотъемлемой частью Цинциннати, и она видела в этом именно то, чем отличался боль­шой город от тоскливого Сэдэрланда. Она не­заметно скользнула в сторону, чтобы уйти от мистера и миссис Вотэрбэри, и, спрятавшись в своей каюте, стала любоваться из люка раз­ворачивающейся перед нею панорамой.

Это зрелище целиком захватило ее. Боль­шой город! Вон он каков! Наконец-то начи­нают сбываться ее мечты о путешествиях! Она совершенно забыла о том, где находится, что оставлено позади и что ждет ее впереди. А ког­да из-за туч выглянуло внезапно яркое солнце, озарив розовым светом и дым и туман, деву­шка прижала руки к груди, и у нее невольно вы­рвалось:

Как это красиво! Боже, как красиво! Пароход подходил к пристани, ничем не от­личавшейся по форме от сэдэрландской, но раз­мерами превосходившей последнюю во столь­ко же раз, во сколько океанский пароход боль­ше лодочки. И над всей этой почти необозри­мой площадью несся оглушительный гул, кото­рый отдавался в душе Сюзанны и точно кричал ей: «Проснись! Очнись! Очнись и живи!» Она приоткрыла дверь, чтобы лучше слышать, что­бы лучше видеть эти тысячи людей, сновавших во все стороны, точно пчелы в улье. «Очнись! Очнись и живи!» Сюзанна захватила свой узелок, но не выхо­дила до тех пор, пока супруги Вотэрбэри не оказались в самом конце сходней. Только тогда быстро прошла она через палубу, всей душой надеясь, что клерк не заметит ее. Но тот уже стоял возле мостиков, покручивая свои холе­ные усики, и, завидев Сюзанну, тотчас же обра­тился к ней:

Что ж это никто из ваших друзей не при­шел вас встретить?

Девушка насупила брови. Она сильно нерв­ничала и была потому немного обозлена.

Я и сама доберусь! — коротко отрезала она, но сейчас же раскаялась в своей резкости и, улыбнувшись, добавила: — Благодарю вас.

Разрешите, я провожу вас к кэбу,— предложил он и, не дожидаясь ответа, стал проталкиваться вперед вместе с нею.

Сюзанна не знала, что ей сказать или сде­лать. Она молча шагала рядом с клерком, ко­торый нес ее узелок. Неподалеку от пристани стоял ряд весьма жалких кэбов, но Сюзанна когда-то слышала, что это удовольствие очень дорого стоит в большом городе, а потому неве­роятно нервничала.

Позвольте мне мои вещи, — сказала она.— Я лучше пойду пешком.

А куда вы собираетесь итти?

Этот вопрос застал ее совершенно врас­плох. Не отдавая себе отчета в своих словах, она быстро ответила:

В «Пансион Гибсон».

О, это очень хороший отель. В таком случае, вы можете сесть в трамвай. Я провожу вас до остановки. Вы подъедете почти до самых дверей отеля, он находится неподалеку от Чет­вертой улицы.

Сюзанна находилась в состоянии полной растерянности. Она шагала рядом с клерком, часто спотыкаясь и не слыша почти ни слова из его болтовни. Голова у нее кружилась от всех этих звуков, которые мешали связно мыслить. Она с одичалым видом озиралась, точно ожи­дая какой-нибудь напасти на каждом углу. До­стигнув Четвертой улицы, клерк остановился, отчаявшись чего-либо добиться от этой девушки, столь непризнательной, несмотря на все его услуги.

Скоро должен быть трамвай, — доволь­но небрежно заметил он.

Благодарю вас, — робко сказала Сюзан­на. — Не стоит вам ждать.

Ладно, — согласился тот.— Садитесь в первый же вагон. До свидания!

Он снял шляпу, вернее, слегка приподнял ее, считая излишним отдавать чересчур много почестей такой девчонке. Сюзанна облегченно вздохнула, едва он оставил ее, но почти в то же мгновение чуть не ахнула от ужаса. Напротив нее, на другой стороне улицы, стояли супруги Вотэрбэри. «Старый, испытанный путеше­ственник» и его жена были до такой степени оглушены большим городом, что не заметили девушки, хотя, беспомощно озираясь по сторо­нам, они то и дело смотрели почти в упор на нее.

Сюзанна быстро вбежала в первый попав­шийся аптекарский магазин, на углу улицы. За прилавком стоял молодой человек без пиджа­ка, с засученными рукавами, с густо напома­женными и тщательно расчесанными волосами, и что-то такое растирал в ступке. У него были добрые карие глаза, но нижняя часть его лица была как-будто изуродована. Сюзанна боялась пристально смотреть на него, опа­саясь, как бы он не подумал, будто она разгля­дывает его уродливую нижнюю челюсть. Она пробормотала первое, что пришло ей в голову:

Сельтерской воды, пожалуйста. 1

1 В Америке при аптеках — drug store — непременно есть киоск — fountain, в котором отпускаются прохлади­тельные напитки, мороженое, кофе, шоколад, молоко и бутерброды.

С мороженым? — спросил молодой че­ловек гнусавым голосом, характерным для лю­дей с заячьей губой.

Пожалуйста,— согласилась Сюзанна.

Но в это время она прочла надпись над при­лавком «Мороженое — десять центов» и пожа­лела, что не заметила ее раньше.

Молодой человек налил стакан сельтерской воды, добавил сладкого сиропу, вложил туда большую порцию мороженого, вставил в ста­кан ложечку и подал девушке. Затем он уперся руками о прилавок и промолвил:

Ну, и жарко!

Да, действительно,— согласилась Сю­занна.

А потом она набралась смелости и доба­вила:

Где бы мне оставить мой узелок на неко­торое время? Я только-что приехала в Цинцин­нати и хочу поискать комнату.

Вы можете оставить его здесь, у меня, — вызвался молодой человек.— Это составляет почти главную часть поручений нашей клиенту­ры, — сказал он, смеясь.— Добавьте к этому почтовые марки, телефон и адресную книгу!

Сюзанна вежливо улыбнулась, хотя не со­всем поняла причину его веселья, тем более, что его изуродованная нижняя челюсть произ­водила очень неприятное впечатление, когда он смеялся.

Не беспокойтесь, я приму на хранение ваш узелок,— повторил молодой человек.— Вы когда-нибудь бывали уже в наших краях?

Нет,— ответила Сюзанна.— Впрочем, я была здесь один раз, но мне было тогда четы­ре года.

Мне было четыре года, когда лошадь на­ступила мне на лицо на улице,— сказал моло­дой человек.

Боже, какой ужас! — воскликнула Сю­занна.

Сейчас еще можно видеть рубец, кото­рый остался от подковы,— добавил тот, указы­вая на свой изуродованный рот.— Доктор уве­рял, что впервые в жизни в его практике случае­тся нечто подобное,— с оттенком гордости за­метил он.— Очевидно, вы еще не выбрали себе пансиона?

Я собиралась посмотреть газеты.

Это опасно. Особенно для молодой де­вушки. Некоторые из этих пансионов... Одним словом, на деле они совсем не то, за что вы­дают себя.

Не знаете ли вы, где я могла бы найти комнату?

Моя тетка содержит пансион и, насколь­ко мне кажется, у нее есть свободная комната.

Но не будет ли там слишком дорого для меня? — выразила свои опасения Сюзанна.

Молодой человек был польщен этим вопро­сом.

О, нет, у нее далеко не шикарно. Я ду­маю, что вы могли бы сойтись с нею за пятерку.

Сюзанна, недоумевая, смотрела на него, а потому он пояснил ей:

Пять долларов в неделю за комнату и обеды.

Столько и я могла бы платить, — задумчиво ответила Сюзанна.

А потом она решила быть совершенно от­кровенной и добавила:

Я ищу работу.

Какого рода работу?

О, я еще ничего не решила. Но я думаю, что найду кое-что в шляпной мастерской или у портнихи.

Лето весьма неудачное время для при­искания работы. И, вообще, времена сейчас плохие. На вашем месте, я поехал бы обратно и обождал бы.

Сюзанна сразу ушла как-то в себя под дей­ствием его слов.

Нет, этого я не могу сделать, — решительно ответила она.

Молодой человек некоторое время размы­шлял, а потом сказал:

Если пойдете к моей тетке, то скажите, что вас послал мистер Эллисон. Нет, нет, это не моя фамилия. Так зовут хозяина. Видите ли, каждая хозяйка хорошего пансиона потребует у вас рекомендаций.

Сюзанна залилась румянцем и потупила взор.

А я этого не знала,— пробормотала она.

Но вы не бойтесь. Тетя Кэйт не особенно взыскательна, тем более летом, когда пансио­неров мало. А вы, я убежден, девушка тихая.

К тому времени, когда Сюзанна опорожни­ла свой бокал, молодой клерк, назвавшийся Ро­бертом Вилли, написал на обороте карточки мистера Эллисона: «Миссис Кэйт Вилли, Ше­стая улица, дом номер 347». Он объяснил Сю­занне, что нужно пройти два квартала вверх по улице, затем сесть в трамвай, который идет на­лево, а там уж кондуктор покажет ей, где сойти.

А вещи вы, пожалуй, лучше оставьте здесь,— добавил мистер Вилли, протягивая Сюзанне карточку и давая ей возможность по­любоваться его каллиграфическим почер­ком.— Неизвестно еще, сойдетесь ли вы с тетей Кэйт. И не думайте, что вы обязательно дол­жны поселиться у нее, потому что я вам реко­мендовал ее пансион.

Я уверена, что мне там понравится,— ответила Сюзанна, которой казалось, что все идет хорошо и гладко.

Мистер Вилли принял у нее узелок через прилавок и вышел с нею за дверь, чтобы пока­зать ей, как добраться до трамвая.

Вот это Четвертая улица. Следующий квартал — Пятая. Затем увидите широкую ули­цу, вот это и есть Шестая. Впрочем, вы найдете наименование улицы на дощечке, прибитой к фонарю.

Как это удобно! — воскликнула Сюзан­на.— Удивительно красивый город!

Бывают и хуже,— сказал мистер Вилли, который не был, по-видимому, слишком высо­кого мнения о своем родном городе.

Они пожали друг другу руки самым друже­ским образом, и Сюзанна двинулась в указан­ном направлении. Ее не мало смущало обилие экипажей и большое движение на улице, но она прилагала все усилия к тому, чтобы со стороны казалось, что она чувствует себя, как в родной стихии. Впереди нее шла какая-то девушка, оче­видно, продавщица из магазина, и Сюзанна пыталась подражать ее походке, любуясь ее шляпой, прической и костюмом.

«Наверное, я веду себя еще более неопытной девчонкой, чем я в действительности,— подумала она.— Надо как следует ко всему приглядываться и хорошенько подмечать».

И в данном случае (как и во всех своих по­ступках с момента ухода из родного дома) Сю­занна проявила подобную уверенность в себе не вследствие тщеславия, она попросту не име­ла ни малейшего представления о том, что она в действительности предпринимает. Как часто мы оказываемся храбрецами, когда продви­гаемся вперед, игнорируя всякую опасность лишь потому, что не сознаем ее. Опыт, как пра­вило, есть сила или, вернее, источник силы, но нередко случается, что невежество есть сила, а опыт — источник слабости. Если бы Сюзанна знала, что она делает, то осталась бы, возможно, дома и покорилась бы злой судьбе, как бы тяжело это ни было. Но она не знала, что ждет ее впереди, как не знал этого Колумб, отправившийся в дальний путь, как не знал этого Цезарь, решившись перейти Рубикон. Но мистер Вилли, который один только угады­вал частицу правды, с восхищением смотрел ей вслед.

«Молодец девчонка, молодец! — несколько раз повторил он по уходе Сюзанны.— Какая смелость, какая решимость — и в таком ребен­ке!»

Сюзанна нашла указанную ей остановку трамвая, и любезный кондуктор уверил деву­шку, что высадит ее у самых дверей дома, озна­ченного на карточке. Вагон был открытый, лет­ний, и Сюзанна уселась поближе к задней пло­щадке, следя, точно во сне, за всем, что проис­ходило вокруг нее. Трамвай несся вперед и впе­ред, и казалось, никогда конца не будет пути. На каждой площади, которую вагон пересекал, было, по мнению Сюзанны, больше народу, чем во всем Сэдэрланде, вместе взятом. А ка­кие огромные магазины, какие изумительные витрины! Откуда только берутся люди, кото­рые могут так много покупать? Откуда у людей столько денег? Боже, сколько ресторанов, сколько кафе, сколько кабаков! Очевидно, здесь только и делают, что пьют и едят. И неужели ни­когда не будет конца этой улице, спрашивала она себя, замечая на дощечках, прикрепленных к фонарным столбам на протяжении всего пу­ти, надпись большими буквами:

ШЕСТАЯ УЛИЦА

Девушка стала, наконец, нервничать, не по­нимая, как это возможно, что ей пришлось так долго ехать. Она с тревогой посмотрела на кон­дуктора, но тот, очевидно, наблюдал за нею и, поймав ее взгляд, кивнул ей головою и сказал:

Вы не беспокойтесь, мисс. Я не забуду. Сидите спокойно!

Сюзанна улыбнулась ему, глубоко призна­тельная в душе. Она снова стала наблюдать за домами, мимо которых мчался трамвай, и, ме­жду прочим, обратила внимание на то, что дви­жение в этих местах значительно реже, равно как меньше пешеходов на тротуарах. Внезапно ее разбудил оклик кондуктора:

Пора выходить, мисс!

Сюзанна быстро встала и, как только вагон остановился, тотчас же соскочила, не желая за­держивать кондуктора.

Вот как раз дом, который вы ищите,— сказал тот.— Вы можете видеть номер над подъездом.

Сюзанна поблагодарила его и вскоре стояла уже перед домом миссис Вилли. Сердце ее за­ныло при мысли о том, как мало у нее денег в кошельке, так как даже особняк Райтов в Сэдэрланде не мог бы сравниться с этим вели­колепным зданием. Тем не менее, она набра­лась смелости и, поднявшись на высокое кры­льцо, позвонила.

Дверь открыла весьма неопрятная и неря­шливо одетая мулатка. Едва Сюзанна оказа­лась в большой гостиной, куда проводила ее горничная, она вздохнула с облегчением. Девушка сразу убедилась, что за внешним лоском таится грязь и насыщенная кухонными арома­тами атмосфера дешевого пансиона с его непроветренными комнатами, скверной кухней, кошками и так далее.

Миссис Вилли, худая, тощая женщина сред­них лет, с маленькими карими глазками, с на­супленными бровями и длинным подбород­ком, разглядывала Сюзанну с явным недоволь­ством, пока та, запинаясь, излагала цель своего прихода. Когда девушка кончила говорить, хо­зяйка пансиона впервые открыла рот и отре­зала:

Комната уже сдана!

О! — вырвалось из груди Сюзанны.

В этот момент поблизости задребезжал те­лефон; миссис Вилли извинилась и вышла. По­сле первых же слов по телефону она прикрыла дверь гостиной, и прошло минут пять, показав­шихся Сюзанне вечностью, пока хозяйка верну­лась.

Я говорила с моим племянником. Это он звонил. Ну, что ж, я, пожалуй, сдам вам комна­ту. Обыкновенно я не принимаю таких моло­дых пансионок. Но против вас ничего плохо­го нельзя сказать. Ваши родители позволили вам уехать?

Я — сирота,— ответила Сюзанна.— Я приехала с целью найти работу и содержать себя собственными средствами.

Миссис Вилли с некоторым сомнением пос­мотрела на нее.

Видите ли, у меня нет ни малейшего же­лания вмешиваться в ваши личные дела, так как это против моих правил. Если мистер Эллисон мог рекомендовать вас, то, надо пола­гать, все в порядке. Предупреждаю, однако: вы не можете возвращаться домой позднее десяти часов вечера.

Да я и не собираюсь выходить по вече­рам,— ответила Сюзанна.

Очевидно, вы тихая девушка,— сказала миссис Вилли и, казалось, хотела добавить, что наружность бывает обманчива.

О, да, я очень тихая,— подтвердила Сю­занна, немало, однако, озадаченная тем об­стоятельством, что слышит уже во второй раз это выражение.

Я не позволяю часто принимать гостей, а тем более у себя в комнате.

У меня не будет никаких гостей,— успокоила ее Сюзанна.

Но почти тотчас же она покраснела и доба­вила:

Впрочем... один молодой человек... мой земляк... возможно, что он один раз навестит меня. Но сейчас он уезжает в Нью-Йорк.

Миссис Вилли поразмыслила над словами девушки, а та стояла, чувствуя себя весьма не­ловко и опасаясь, как бы приговор не оказался против нее.

Роберт говорит, что вы хотите комнату в пять долларов,— сказала, наконец, миссис Вилли.— Пойдемте, я вам покажу.

Они поднялись на второй этаж, затем на тре­тий, и на всем протяжении Сюзанна все больше убеждалась, до чего неприглядна была вся об­становка пансиона. Наконец, они достигли кон­ца коридора, часть которого была отделена и превращена в комнату. Там стояли малень­кая складная кроватка, маленький столик и крохотный туалетик, а умывальник был не больше того, который Сюзанна видела в каюте на пароходе. В стену были вбиты несколько крючков для платья, и это, вместе с единствен­ным простым стулом, составляло всю мебли­ровку.

Сырой, прокисший запах, наполнявший эту клетушку, казался вполне подходящим для до­ма, в котором скопилось столько грязи и хла­ма. Миссис Вилли тотчас же перешла к делу и, точно ожидая противоречия, заявила:

Это очень комфортабельная и уютная комната. Я только потому сдаю ее так дешево, что сейчас лето. После первого сентября она бу­дет стоить по крайней мере восемь долларов.

Я охотно возьму ее, если вы ничего не имеете против, — сказала Сюзанна, в которой подозрительное отношение миссис Вилли, явно сказывавшееся в этих маленьких сверлящих глазках, убивало последние признаки решимо­сти.

Ее замечательное приключение быстро те­ряло всю свою прелесть. Она могла в данную минуту чувствовать только гнет окружающей жуткой обстановки. О, если бы можно было жить на вольном воздухе, где все было так кра­сиво!

У вас есть, наверное, багаж? — спроси­ла миссис Вилли таким тоном, который ясно показывал, что она ожидает отрицательного ответа.

Я оставила мои вещи в аптекарском ма­газине, — сказала Сюзанна.

Как? Сундук? — воскликнула хозяйка.

Сюзанна даже вздрогнула.

Я... у меня нет сундука... у меня только узелок с вещами.

Ну-ну! — только и сказала миссис Вил­ли, покачав головой и испустив какой-то нечле­нораздельный звук, которым она, очевидно, хо­тела выразить свое негодование.— Все равно, если мистер Эллисон вас рекомендовал, то вы можете остаться.

Благодарю вас,— сказала Сюзанна.

У нее ни в коем случае не хватило бы смело­сти открыть правду относительно мистера Эллисона и снова очутиться на улице, тем более, что этим самым она выказала бы самую низ­кую неблагодарность по отношению к мистеру Вилли.

Если разрешите, я пойду за своими вещами.

У меня правило — плата за неделю впе­ред,— отрезала миссис Вилли.

Да, да... разумеется,— запинаясь, поспе­шила согласиться Сюзанна.

Она уселась на стул, открыла кошелек и, отыскав там пятидолларовую кредитку, протя­нула ее дрожащей рукой хозяйке. В то же время она подняла глаза.

Выражение лица этой женщины привело ее в ужас. Девушка никогда в жизни не видела та­кой необузданной алчности, свойственной, впрочем, главным образом, тем обитателям большого города, которые всеми силами стараются сохранить последние признаки своей респектабельности, чтобы спастись от страш­ного для них «падения» до уровня презренного рабочего класса.

Благодарю вас,— сказала миссис Вилли, принимая деньги с таким видом, точно она ока­зывала Сюзанне огромное одолжение.— Я тре­бую, чтобы плата аккуратно вносилась вперед. Каждый понедельник, без исключения для кого бы то ни было, или же — вон из моего дома. Ра­ньше я, случалось, шла на уступки и чуть было не разорилась сама.

О, я не осталась бы ни одной лишней ми­нуты, если бы не в состоянии была платить,— ответила Сюзанна.— Я немедленно примусь искать работу.

Я не хотела бы вас обескураживать, моя милая, но должна вам сказать, что сейчас очень много безработных. Впрочем, я думаю, вам, наверное, удастся уговорить какого-нибудь мужчину предоставить вам работу. Но преду­преждаю, опять-таки, я очень строга насчет нравственности моих пансионеров. Если толь­ко я увижу малейший признак...

Миссис Вилли не докончила начатой фразы, но ее глаза говорили достаточно убедительно и красноречиво.

Сюзанна покраснела и вся задрожала. Но она думала отнюдь не о намеке миссис Вилли на то, каким путем женщина может заработать, чтобы платить за комнату. Нет, это полное яда замечание прошло незамеченным для Сюзан­ны. Ее взволновала другая мысль: а если мис­сис Вилли узнает про нее, что она не принадлежит к разряду «респектабельных особ»? Вдруг до сведения миссис Вилли дойдет, что у нее нет имени? Что она родилась в «позоре»? Ведь не­зависимо от того, как бы честна она ни была са­ма по себе, эта фурия все же присовокупит ее к числу развращенных женщин.

Я не пощажу девушки, которая легко­мысленна в обращении с мужчинами,— продолжала достойная хозяйка пансиона.— Я никогда не могла понять, как женщина может настолько забыться.

И миссис Вилли, которой мужчины, по-ви­димому, охотно позволяли не забываться, сно­ва подозрительно осмотрела с ног до головы красивую девушку.

Я надеюсь,— продолжала блюститель­ница нравственности,— что вы воспитаны на строгих христианских принципах.

Я — пресвитерианка,— только и на­шлась ответить Сюзанна, не будучи, однако, отнюдь уверена в том, что миссис Вилли при­знает пресвитерианцев христианами.

Ваша церковь находится в нескольких кварталах отсюда,— ответила миссис Вилли.

А теперь я пойду за моими вещами,— снова сказала Сюзанна, горя желанием скорее уйти от этой женщины.

Вы можете пройти до угла и сесть в трамвай, который идет по Четвертой ули­це,— удостоила посоветовать хозяйка.— Не по­лагайтесь только на кондукторов,— они бес­стыжи и забывчивы.

Сюзанна поспешила вниз и почти бегом спустилась с третьего этажа. Очутившись, наконец, на улице, она несколько воспрянула ду­хом. Дойдя до Четвертой улицы, она решила продолжать путь пешком, вместо того, чтобы садиться в трамвай. Ей стало ясно, что Шестая улица, в действительности, является одной из бедных, и теперь, по мере приближения к цен­тру города, она встречала все больше и больше красивых особняков и экипажей, и в них сидели дамы, точно сошедшие со страниц иллюстри­рованных журналов, которые часто просматри­вала девушка. Она только не понимала одно­го: почему мужчины так пристально смотрят на нее. По-видимому, в ее внешности было кое-что, что выдавало в ней провинциалку. Но если это так, то следовало бы ожидать, что и женщины будут с любопытством разглядывать ее?

Впрочем, Сюзанна долго не задерживалась на этой мысли, так как была слишком поглоще­на всем, что она видела. Она медленно брела, останавливаясь почти перед каждой витриной, дивясь невероятным скопищам народа на пере­крестках и чувствуя себя прекрасно среди мно­жества чужих людей, так как здесь никто не знал ее секрета и никого не надо было стыди­ться. Здесь у нее совершенно сгладилось ощу­щение заклейменной женщины.

Сюзанна долго-долго бродила по Четвертой улице и уже начала опасаться, не пропустила ли она аптекарский магазин мистера Эллисона. Она собралась было с духом, чтобы спросить кого-нибудь, но вдруг заметила издали знако­мую вывеску и поспешила через улицу.

Мистер Вилли приветствовал ее, как старо­го друга, и был очень рад, узнав, что она сняла комнату у его тетки.

Ничего, вы скоро привыкнете к тете Кэйт,— сказал он.—■ Она, правда, кислая и за­носчивая женщина, но зато очень честная, и у нее живут порядочные люди. А это очень много значит для вас, И я думаю, что вы скоро найдете себе работу. У тети Кэйт есть знакомая дама, которая служит старшей продавщицей в одном крупном универсальном магазине. Там что-нибудь да найдется для вас.

Молодой клерк был чрезвычайно внимате­лен, и он так обнадежил Сюзанну, что та уже решила, что теперь кончились все ее мытар­ства. Как только в магазин вошел покупатель, она взяла свой узелок и вышла, при чем мистер Вилли сказал ей на прощание:

Я загляну после ужина и посмотрю, как вы устроились.

Она снова дошла до Шестой улицы и там се­ла в трамвай, чувствуя себя совсем старожил­кой этого города. Она быстро поднялась на крыльцо своего пансиона и уже собиралась по­звонить, как вдруг дверь отворилась, и на поро­ге появилась миссис Вилли. Брови ее были сви­репо насуплены, глаза бешено сверкали.

Будьте любезны пройти в гостиную! — сквозь зубы произнесла она.

Сюзанна испуганно посмотрела на нее, но, тем не менее, повиновалась.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Едва девушка вступила в гостиную, узелок выпал из ее рук, и густой румянец залил ее ще­ки. Перед нею стояли дядя Джордж и Сам Райт со своим отцом. Сам был бледен, как полотно. Он стоял, понурив голову, а остальные двое мужчин смотрели на девушку, злобно нахму­рившись.

Ага, вернулась, наконец! — бешеным го­лосом крикнул мистер Верхэм. Сюзанне труд­но было даже поверить, что это ее добрый дядя Джордж.

Да, это я, дядя,— спокойно ответила она, не моргнув глазом и так же быстро отде­лываясь от чувства страха, как раньше подда­лась ему.

Что стало бы с тобою, если бы я не выве­дал правды у этого негодяя? — продолжал ми­стер Верхэм.

Сюзанна посмотрела на Сама, и он пока­зался ей таким жалким, таким испуганным, та­ким неприглядным, что она поспешила переве­сти взгляд на дядю.

Но он не мог знать, где я нахожусь,— только ответила она.

Не смей лгать!—крикнул мистер Верхэм.— Это тебе не принесет никакой поль­зы. Мы приехали поездом и встретили мистера и миссис Вотэрбэри, которые сказали нам, что ты входила в аптекарский магазин на углу. Мы захватили бы тебя там, если бы пришли на не­сколько минут раньше. Но все равно, мы поспели вовремя. А теперь скажи мне, что произо­шло между тобою и Самом?

Сюзанна молчала, с ужасом глядя на иска­женное от ярости лицо дяди.

Говори! — крикнул отец Сама Райта.

И не смей лгать!

Я не знаю, что вы от меня хотите,— ответила, наконец, Сюзанна, отчасти с целью выгадать время, отчасти потому, что она, дей­ствительно, ничего не понимала.

Ты больше не думай дурачить меня! — крикнул Джордж Верхэм.— Довольно ты во­дила меня за нос, теперь у меня глаза откры­лись! Твоя тетя была вполне права!

О, дядя Джордж! — воскликнула деву­шка, и в голосе ее послышались рыдания.

Но мистер Верхэм смотрел на нес глазами, в которых не было ни капли жалости. Перед ним была женщина, в которой он видел только дочь «падшей» Лореллы Ленокс.

Говори живее! Слезы не помогут тебе! Что происходило у тебя с этим молодым чело­веком? Ты опозорила нас!

Сюзанна вздрогнула и съежилась под дей­ствием его бичующих слов, но ответила твер­дым голосом:

То, что происходило между мною и Са­мом, наш секрет.

Джордж Верхэм издал какой-то бешеный хрип и повернулся к старому Райту.

Вот видите! — крикнул он.— Разве не правы мы были, я и жена? Ваш Сам врет! Мы сейчас же пошлем хозяйку за священником и обвенчаем их!

Обождите, Джордж,— возразил старый Райт, пытаясь успокоить его.— Я дал свое со­гласие на это лишь при условии, если между ни­ми, действительно, что-нибудь было. Но пока что я не слышал ничего убедительного.

Он повернулся к Сюзанне и грубо спросил:

Сюзанна, скажи правду: ты была воль­на с этим мальчиком?

Вольна? — недоумевающе повторила Сю­занна.

Сам Райт, казалось, вдруг очнулся от летар­гии.

Скажи им, что это неправда, Сюзан­на!— умоляющим тоном произнес он.— Не то твой дядя убьет меня, или же отец выгонит из дому!

У Сюзанны сердце заныло при виде своего возлюбленного. Ей было безумно стыдно за это жалкое существо, которому она совсем не­давно говорила о своей любви.

Если вы хотите знать, позволяла ли я ему целовать меня, то это правда,— ответила она, обращаясь к мистеру Райту.— Мы неско­лько раз поцеловались. Но мы имели на то пол­ное право. Я и Сам дали слово друг другу. Сам Райт крикнул, точно в агонии:

Это неправда! Клянусь, отец, это неправ­да! Вовсе мы не давали друг другу слова! Я только немного за нею ухаживал... Как все молодые люди ухаживают за девушками.

Сюзанна посмотрела на него широко ра­скрытыми глазами, в которых застыл немой ужас.

Сам! — ахнула она.— Сам!

Молодой Райт опустил глаза, но потом все-таки собрался с силами и повернулся к ней ли­цом. Положение его было слишком серьезно, чтобы задумываться о таких вещах, как муж­ское достоинство.

Это сущая правда, Сюзанна! — сказал он.— Это ты говорила о замужестве, но мне по­добная мысль и в голову не приходила.

Но... ведь ты говорил, что любишь меня...

Я ничего этим не думал сказать. Наступило молчание, которое прервал, на­конец, мистер Райт.

Вот видите, Джордж, что ничего тут серьезного не было. Я и Сам теперь пойдем.

Ничего подобного! — крикнул Верхэм.— Он должен жениться на ней! Сюзанна, скажи правду, Сам обещал жениться на тебе?

Когда он окончит университет,— при­зналась Сюзанна.

Ага! Я так и думал! И это он уговорил тебя бежать?

Нет. Он...

А я говорю да! — загремел мистер Верхэм.— Не смей лгать!

Верхэм, Верхэм! — укоризненно сказал мистер Райт.— Вы что же это, хотите вынудить девушку сказать то, что вам желательно?

Наоборот, Сам упрашивал меня не уез­жать,— сказала Сюзанна.

Ты дура и лжешь! — снова закричал на нее дядя Джордж, а затем обратился к старому Райту: — Если он упрашивал ее остаться, то лишь потому, что боялся, как бы все не выплы­ло наружу... как это и случилось.

Я и не думал обещать ей жениться,— плаксивым голосом произнес Сам.— Честное слово, отец, я никогда этого не говорил! Клянусь богом, мистер Верхэм! И ты велико­лепно знаешь, Сюзанна, что это правда. Это ты все время говорила о браке.

Это верно,— медленно подтвердила Сю­занна.— Да, это так,— повторила она, глядя в недоумении на своих мучителей.— Я думала, что он говорил о браке, потому что... потому что мы любили друг друга.

Я так и знал! — воскликнул ее дядя.— Вы слышите, Райт? Она признает, что он обма­нул ее!

Сюзанна вдруг вспомнила те ужасные от­кровения, которые она услышала из уст Руфи в памятную для нее ночь.

О, нет, нет! — вырвалось у нее. — Я бы не позволила ему этого! Даже если бы он хотел! Нет, нет!

Ну, видите, Верхэм! — в свою очередь, воскликнул старый Райт.

Я только вижу, что она лжет! — в бешен­стве крикнул Джордж Верхэм.— Она пытается защитить его!

Я говорю истинную правду.

Мистер Верхэм недоверчиво смотрел на пле­мянницу, не будучи в состоянии произнести ни слова из-за злобы, клокотавшей в его груди. Старый Райт подошел к роялю, стоявшему в углу, и взял шляпу.

Я убежден в том, что оба они ни в чем не повинны,— сказал он.— Пойдем, Сам.

Нет, я не позволю! — крикнул Верхэм.— Я вам говорю, что он должен жениться на ней!

Помилуйте, Верхэм! Ведь девушка сама говорит, что она чиста, что Сам никогда не го­ворил о браке, что он советовал ей не удирать из дому. Будьте же благоразумны!

Однако, в качестве доброго христиани­на, вы слишком быстро примиряетесь с та­кой явной ложью,--насмешливо ответил Верхэм.— В душе вы великолепно знаете, что ваш сын обидел эту девушку, что она только пытается прикрыть его...

Я готов только признать,— спокойно сказал мистер Райт,— что меня нисколько не привлекает мысль женить сына на этой деву­шке, мать которой была... так несчастна. Но, если бы ваше обвинение было обосновано, Джордж, я заставил бы Сама это сделать, при­нимая во внимание, что девушке всего семнад­цать лет. Пойдем, Сам.

Сам быстро шмыгнул в дверь. Джордж Верхэм в ярости смотрел вслед старому Райту.

И вы еще смеете называть себя христиа­нином?—с убийственным сарказмом кинул он ему.

Старый Райт остановился в дверях (его сын успел уже скрыться) и сказал:

Я задам Саму такую трепку, что он дол­го будет помнить. Но эта девушка позволила себе только самый пустяк, и вы не должны быть слишком строги к ней.

Проклятый лицемер! — завопил Вер­хэм.— Я заранее должен был знать, чего ожидать от человека, который грабит своих ра­бочих, чтобы эти деньги жертвовать церкви!

Но старый Райт был слишком хитер, чтобы позволить вовлечь себя в ссору. Он вышел на улицу, а Сам уже быстро шагал впереди него.

Едва только дверь за ними закрылась, в го­стиной появилась миссис Вилли.

Я попрошу вас обоих немедленно оста­вить мой дом,--заявила она.— Через несколь­ко минут мои пансионеры придут обедать.

Мистер Верхэм взял шляпу со стула и сказал:

Я не имею ничего общего с этой женщи­ной, мадам! Добрый день!

С этими словами он вышел из дому, захлоп­нув дверь за собою.

Миссис Вилли смотрела на Сюзанну, лицо ее было искажено от бешенства, а грудь бурно вздымалась. Но Сюзанна ничего не видела. Она стояла, бледная, как мел, и смотрела куда-то отсутствующим взглядом.

Вон отсюда! — крикнула миссис Вил­ли.— Как вы смели вступить в дом, где жи­вут порядочные люди!

Хозяйка старалась довести себя до такого бешенства, чтобы забыть про пять долларов, полученных вперед за комнату, ибо, в против­ном случае, ей, как «доброй христианке», при­шлось бы вернуть их.

Проваливайте вон отсюда немедлен­но! — снова крикнула она пронзительным голо­сом.— Если вы сейчас не уберетесь, я выкину ваши вещи на улицу, а потом и вас самих.

Сюзанна машинально подняла свой узелок с вещами и направилась к двери. Она спустилась с крыльца, прошла несколько шагов и остановилась на перекрестке, озираясь вокруг с растерянным видом. Внезапно возле нее очу­тился дядя Джордж.

Куда ты идешь? — грубо спросил он. Сюзанна ничего не ответила и только пока­чала головой.

Придется мне, очевидно, все же присмо­треть за тобою,— продолжал тот.— Я не по­зволю тебе позорить мою дочь!

Девушка посмотрела на него, чувствуя ка­кое-то смятение в душе и в мозгу, сознавая то­лько, что какой-то бешеный ураган совершенно уничтожил все ее мечты и надежды. Обвине­ние дяди не имело никакого значения для нее. Подобные вещи не могут содержать в себе ка­кой-либо смысл для человека, совершенно не-сведующего в вопросах пола. Но мысль о ее по­руганной первой любви оставила в ней ощуще­ние какого-то страшного унижения, и снова ей начало казаться, что она отверженная, на кото­рую весь мир может смотреть с презрением.

Если бы ты не лгала, — продолжал изли­вать свою злобу дядя Джордж,— ты была бы уже его женой и стала бы порядочной жен­щиной!

Сюзанна вздрогнула, но ничего не ответила.

А теперь ты только осрамила нас всех. Каждый человек в Сэдэрланде будет знать, что ты пошла по пути своей матери!

Оставьте меня!—умоляющим голосом промолвила девушка.—Уходите, оставьте меня!

Оставить тебя? Но что станется с то­бою?

Этот вопрос, впрочем, он задал ее столько Сюзанне, сколько самому себе.

Это неважно,— ответила она омертвев­шим голосом.— Я обманута, как была обману­та моя мать! Это совершенно неважно, что...

Я так и знал! — воскликнул Верхэм, не имевший понятия о том, что подразумевает Сюзанна под словом «обманута». Почему же ты не сказала правды, пока он был щесь, пока его отец согласен был женить его на тебе? Я знал, что ты была вольна с ним, как утвер­ждала тетя Фанни!

Но это неправда, дядя,— спокойно воз­разила Сюзанна.— Я бы никогда этого не по­зволила себе.

Вот ты опять лжешь!

Пусть так,— устало сказала Сюзанна.— Это не имеет никакого значения для меня. Я только хочу, чтобы вы оставили меня в покое.

Ты хочешь? Вот как! — насмешливо ото­звался мистер Верхэм.— А дальше что? Я дол­жен думать о своей дочери. Пойдем! —крикнул он, вырывая узелок из ее рук.— Я сделаю все, что в моих силах, но избавлю семью от позора! Что касается тебя, то ты, действительно, толь­ко заслуживаешь, чтобы тебя оставили в кана­ве, где ты очутишься раньше или позже, если я не займусь тобою! Твоя тетя была права! Ты родилась порочной женщиной! Ты истинная дочь твоей матери!

Да, это так! — крикнула Сюзанна.— Но позволь тебе сказать, что я горжусь этим!

Она круто повернулась и стала удаляться.

Нет, ты пойдешь со мною! — сказал Верхэм, быстро нагоняя ее и хватая ее за руку.

Нет, не пойду! — ответила Сюзанна, высвобождаясь.

В таком случае я позову полицейского и велю тебя арестовать!

Дядя и племянница стояли и пристально смотрели друг на друга. Его глаза выражали ненависть и презрение, ее — ненависть и страх.

Идем со мною! Ты должна итти! Я поза­бочусь о том, чтобы ты снова не оказалась на пути соблазна.

Я надеюсь, что вы не повезете меня обратно в Сэдэрланд? — в ужасе промолвила Сюзанна.

Ну, еще бы я стал тебя возить туда! — насмешливо ответил мистер Верхэм.— Больше ты не посмеешь там показаться! Хотя я уверен, что у тебя хватило бы и на это бесстыдства. Нет, ты больше не осквернишь моего дома своим присутствием.

Обратно в Сэдэрланд я не поеду.

И я тебе тоже говорю, что не поедешь! Ты убежала потому, что опозорила себя.

Неправда! — крикнула Сюзанна.

Незачем лгать! И, вообще, не смей боль­ше разговаривать со мною! Я сделаю все, что могу, чтобы скрыть эту грязную историю. Пой­дем!

Сюзанна беспомощно озиралась вокруг в течение нескольких секунд, а потом пошла рядом с дядей, и никто из них не промолвил больше ни одного слова. Мистер Верхэм нес ее узелок, а девушка крепко зажала в руке свой маленький кошелек.

***

Пожалуй, из всех ударов, посыпавшихся вдруг на голову бедной девушки, самым страш­ным была перемена, которая вдруг произошла с ее ласковым до того времени дядей. Но неред­ко случалось, что женщины постарше ее и с большим опытом, чем семнадцатилетняя Сю­занна, недоумевая спрашивали себя, почему мужчина не может смотреть на женщину, как на равное себе человеческое существо. Он либо делает из нее предмет обожания и воображает ее квинтэссенцией чистоты и невинности, либо смешивает ее с грязью.

Верхэмом руководил отнюдь не порыв оз­лобления. Он попросту был весьма ограничен­ный человек, чрезвычайно тщеславный, пуще смерти боявшийся общественного мнения. Единственно, что сейчас занимало его, это — вопрос о спасении фамильной чести, о защите своей собственной дочери, которой грозила опасность, благодаря его слабости и попусти­тельству его жены. Его ненависть улеглась бы лишь в том случае, если бы Сюзанна вышла за­муж за Сама Райта. Даже и тогда он не про­стил бы ее и не вернул бы ей своего былого рас­положения, но все же согласился бы терпеть ее. Теперь же нечего было надеяться и на это.

Верхэм отправился прямиком на вокзал и узнал, что поезд в Сэдэрланд уходит лишь в четверть третьего, а сейчас не было еще и часу. Тогда он повел Сюзанну в ресторан при вок­зале и, указав ей кивком головы на один из сто­ликов, опустился на стул напротив нее. Когда явился официант, он заказал два бифштекса с жареным картофелем, кофе и яблочное пи­рожное.

Оставайся на месте! — грубо сказал он и направился к киоску за газетой.

Сюзанна сидела, положив руки на колени и не поднимая глаз. Вид у нее был страшно из­мученный. Мистер Верхэм вернулся, снова за­нял свое место и принялся просматривать газе­ту; когда явился официант и принес заказанные блюда, он спрятал газету в карман, отрезал се­бе кусок жаркого, положил на свою тарелку жа­реного картофеля и затем подвинул блюдо де­вушке.

Прикажете кофе сейчас или позже? — спросил официант.

Сейчас,— ответил Верхэм.

Кофе для мадам тоже?

Верхэм свирепо посмотрел на Сюзанну и спросил:

Кофе?

Сюзанна ничего не ответила. Она ничего не слышала.

Да, ей тоже кофе,— ответил Верхэм.— И живее!

Слушаю! — ответил официант и уда­лился.

Спустя некоторое время, когда мистер Верхэм уже почти покончил со своим бифштек­сом, он поднял глаза от тарелки и посмотрел на Сюзанну. Девушка ни к чему не притрону­лась.

Ешь! — приказал ей дядя Джордж.

Сюзанна ничем не обнаруживала, что слы­шала приказание, и тогда он повторил еще бо­лее резким тоном:

Ешь, я тебе говорю!

Девушка вздрогнула, взяла нож и вилку и отрезала кусочек жаркого. Она поднесла его ко рту, но тотчас же опустила обратно на та­релку.

Я не могу,— простонала она.

Ты должна есть! — настаивал Верхэм.— Я не позволю тебе разыгрывать комедию!

Я не могу,— все так же тихо ответила Сю­занна.— Мне нехорошо.

Природа, к счастью, для нее, снабдила ее организмом, который не позволял принимать пищу в минуты душевного расстройства, ибо тогда всякая еда тотчас же превращается в яд.

Мистер Верхэм суровым голосом снова повторил свое приказание. Сюзанна облокоти­лась о стол, опустила усталую голову на руки и не произнесла ни слова. Лишь тогда дядя Джордж оставил ее, наконец, в покое.

Когда он уничтожил обе порции жаркого и весь картофель, официант убрал тарелки и принес две небольшие порции яблочного пи­рога с большим куском сливочного сыра на каждой. Верхэм съел свою порцию и, убедив­шись в том, что Сюзанна не притронулась к своей, съел также и вторую. Время от времени он доставал часы из кармана и сверял их с вок­зальными часами.

Закончив пирог, он позвал официанта, упла­тил по счету и оставил пять центов на чай. В этом сказывалась уступка избалованному боль­шому городу, но Верхэм мог бы с таким же успехом оставить эти пять центов себе, судя по выражению лица официанта. Кстати, заметим, что Верхэм сделал это отнюдь не из желания установить хорошие отношения с официантом, а лишь с целью показать, что он знаком с боль­шим городом и его нравами.

Он захватил узелок Сюзанны, произнес только «пойдем», тоном, наиболее подхо­дящим для «падшего создания», и направился к кассе за билетами. Когда Сюзанна услышала, что он назвал кассиру Северный Сэдэрланд, она вздрогнула, так как знала, что там рас­положена ферма Зика Верхэма.

В продолжение всего пути от Цинциннати до Северного Вернона, где предстояла пересад­ка, мистер Верхэм не проронил ни звука. В Се­верном Верноне в вагон вошло несколько жите­лей Сэдэрланда, но дядя Джордж продолжал читать газету, ни на кого не обращая внимания и коротко отвечая тем, кто обращался к нему. Сюзанна же наблюдала, почти ничего и никого не видя, за прелестным июльским ландшаф­том, за крутыми холмами и желтыми, колося­щимися нивами.

В Северном Сэдэрланде дядя Джордж велел ей следовать за собою и направился к какому-то жалкому полуобвалившемуся сараю, в не­скольких шагах от станции, над которым кра­совалась грубая вывеска, очевидно, изготов­ленная собственными силами: «В. Гослин. Продажа, покупка и прокат лошадей». После долгого торга, начавшегося с двух с половиной долларов с одной стороны и пяти — с другой, они сошлись, наконец, на четырех, и владелец конюшни отправился запрягать лошадей. Ми­стер Верхэм уселся и прикачал Сюзанне занять место, а ее узел он положил у ее ног. Лошади довольно живой рысцой двинулись в путь, и Верхэм с возницею — он же и владелец коню­шен— вступили в монотонную беседу насчет урожая, местной политики и владельцев ферм, мимо которых они проезжали. А Сюзанна все время сидела тихо и почти неподвижно.

К девяти часам вечера уже стал близиться к концу двадцатимильный путь от станции до фермы Зика Верхэма. Сюзанна очнулась от своих грез, так как бричка с невероятной скоро­стью мчалась с холма, направляясь к большо­му белому дому, отгороженному белым часто­колом от небольшой лужайки и скотного дво­ра. Послышался бешеный лай собак и звяканье цепи, но сама ферма не обнаруживала никаких признаков жизни.

Мистер Верхэм первый вошел и окликнул обитателей дома. Дверь отворилась, и на поро­ге показалась фигура высокого, худощавого фермера.

Здорово, Зик! сказал дядя Джордж и, под­няв узелок, велел Сюзанне сойти.

Затем он достал бумажник, отсчитал четыре доллара и передал мистеру Гослину.

Ну, будьте здоровы, Вик,—добавил он при этом.— У вас хорошая упряжка.

Да, неплохая,— согласился Вик Гослин.— Будьте здоровы, мистер Верхэм.

И, не теряя времени, он пустился в обрат­ный путь.

Зик Верхэм спустился с крыльца и напра­вился к калитке.

Здорово, Джордж!— приветствовал он брата.— А это кто с тобою? Уж не Сюзи ли?

Зик Верхэм так же, как и его брат Джордж, получил некоторое образование, но он женился на совершенно неграмотной женщине и всю жизнь провел на земле среди своих батраков.

Да, это Сюзи,— подтвердил Джордж, здороваясь с братом.

Здравствуй, Сюзи,— сказал Зик, протя­гивая руку девушке.— У тебя, я вижу, кой-какие вещи с собою. Погостить приехала, а?

Джордж Верхэм не дал девушке ответить.

Сюзанна, возьми свои вещи и иди на ве­ранду.

Девушка взяла свой узелок и направилась к крыльцу. Прислонившись к косяку, она на­блюдала за мужчинами, оставшимися возле ка­литки. Джордж Верхэм что-то такое говорил своему брату заглушённым голосом, а тот вре­мя от времени издавал не то мычание, не то восклицание. Сюзанна не могла ничего слы­шать, но зато она видела выражение их лиц, так как луна ярким светом заливала землю.

Внезапно девушка услышала шаги в глуби­не дома, и спустя несколько секунд показалась тетя Салли—полная, живая женщина, неустан­ная труженица, с жиденькими волосами, со смор­щенным лицом — и с превосходным аппетитом.

Боже, это ты, Сюзи Ленокс ? —восклик­нула она.

Да, тетя, это я.

Тетя Салли поцеловала ее, обдав девушку характерным запахом деревенских жителей, в котором преобладал аромат земли. В зависи­мости от часа дня к этому запаху примеши­вался иногда запах стойла, курятника, кухни и многого другого, но все же преобладающим был аромат земли.

Кто это стоит там у калитки с дядей Зиком? — спросила Салли.— Уж не Джордж ли?

Да, это он,— подтвердила Сюзанна.

Почему же он не войдет? — удивилась она и, повысив голос, крикнула: — Джордж, что же вы не войдете?

А, здорово, Салли! — отозвался Джордж.— Вы возьмите девушку домой, а мы с Зиком скоро зайдем.

Вероятно у него какие-нибудь дела,— сказала тетя Салли и, обращаясь к Сюзанне, спросила: —Ты уже ужинала?

Нет,— ответила девушка.

Она была безумно голодна. Здоровый орга­низм взял верх над душевными муками и теперь требовал пищи, которая дала бы ему возмож­ность продолжать предстоящую борьбу.

Пойдем, я тебе приготовлю чего-нибудь поесть. Узелок можешь оставить здесь. Мы тебя устроим наверху.

Тетя Салли накрыла стол веселой пестрой скатертью и поставила несколько тарелок. За­тем она принесла кувшин с молоком, мисочку простокваши, холодного жареного цыпленка,

масло, банку с вареньем и мармелад из перси­ков. Сюзанна провожала каждое ее движение голодным взглядом. Она ни о чем другом, кро­ме пищи, не в состоянии была сейчас думать. Тетя Салли вдруг посмотрела на нее и улыбну­лась.

Ну, и выросла же ты! — воскликнула она, с восхищением оглядывая высокую, краси­вую фигуру девушки.— И ты не такая уж худая при твоем росте. А теперь садись и кушай.

Я... я лучше обождала бы, пока подойдет дядя Джордж.

Ничего подобного,— ответила Салли и, подвинув девушке стул, усадила ее на место.— Какая у тебя нежная кожа, прямо прелесть! И с каким ты вкусом одета! Ну, теперь прини­майся за еду.

Сюзанна не заставила себя просить.

Как поживает тетя Фанни и Руфь? — спросила жена Зика Верхэма.

Они... благодарю вас, они здоровы.

Что же ты не ешь?

Я бы подождала дядю Джорджа.

Нечего, нечего! Ведь ты, наверное, до смерти изголодалась,— сказала тетя Салли, но видя, что девушка по-прежнему держит вилку в руке и не притрагивается к пище, она заяви­ла:— Ну, ладно, пойду, позову его.

Сюзанна удержала ее умоляющим голосом:

Не надо... пожалуйста, не надо!

Тетя Салли хотела было что-то сказать, но вдруг обратила внимание на немую мольбу, за­стывшую в голубовато-серых глазах девушки, обрамленных прелестными ресницами. Она не стала расспрашивать ее, хотя и сгорала от лю­бопытства. Прошло почти полчаса, пока, нако­нец, послышались шаги Джорджа и Зика. Сю­занна совершенно забыла про голод. Дрожь пробежала по всему ее телу, ее лицо приняло жуткий оттенок при желтоватом свете кероси­новой лампы. Она крепко стиснула руки, ле­жавшие у нее на коленях.

Боже мой, что такое с тобою делается, Сюзи?—воскликнула тетя Салли.

Девушка подняла глаза на тетю,— глаза загнанного, раненого и невероятно страдающе­го зверя. Она встала, выбежала во двор и упала на траву. Но даже слезы не принесли ей облег­чения. До слуха се доносились голоса дяди Джорджа, дяди Зика и тети Салли. Последняя вышла через некоторое время на двор, и Сю­занна прикрыла лицо руками, точно пригото­вившись к новому удару.

Вставай, Сюзи, идем! — услышала она.

Голос был ласковый, и в нем сквозила жа­лость. Но не та жалость, которая вызывает раз­дражение, а та, что говорит о понимании и со­чувствии. Очевидно, племянница не была от­верженной в глазах этой женщины.

Сюзанна снова опустилась на траву и опять разрыдалась, не будучи в состоянии владеть со­бою. Тетя Салли опустилась на колени рядом с нею и стала ласково гладить ее но голове.

Ну-ну, поплачь, поплачь, легче будет! Когда Сюзанна, наконец, успокоилась, добрая женщина помогла ей встать и, обняв ее, направилась вместе с нею к дому.

Ну, что, теперь полегчало?— спросила она.

Немного.

Вот и ладно! Мужчины куда-то ушли, и мы можем с тобою свободно поговорить. Теперь поешь и увидишь, что на душе станет лучше.

Джордж Верхэм успел уничтожить значи­тельную часть пищи, поставленной на стол, но все же оставалось еще достаточно и для Сюзан­ны. Девушка сперва выпила стакан молока с ку­курузной лепешкой, а потом принялась жадно уплетать все, что стояло перед нею, доставляя этим огромное удовольствие тете Салли, кото­рая не переставала подвигать к ней одно блюдо за другим.

Я с утра ничего не ела,— точно изви­няясь, сказала ей Сюзанна.

А это значит, что нужно заполнить боль­шой пробел,— шутя ответила та.— Съешь еще простокваши!

Но больше девушка не могла уже ничего проглотить.

Ты, верно, здорово устала! — сказала добрая женщина.

Нет, ничего, я помогу убрать посуду,— предложила Сюзанна.

Ничего подобного! Теперь я уложу тебя спать... пока не вернулись мужчины.

Сюзанна не стала спорить. Тетя Салли взяла ее узелок с вещами, и они поднялись на­верх в свободную комнату, в которой стоял промозглый гнилостный запах. Огромная бе­лая кровать напоминала собою свежую могилу. На стенах были развешаны пестрые лито­графии, вырезанные из журналов. Над дверью висел коврик, на котором было вышито огром­ными буквами: «Да благословит господь наш дом».

Я сойду вниз и все приберу, а потом вер­нусь сюда,— сказала тетя Салли.

Сюзанна достала из узелка ночную сорочку и кое-какие мелочи туалета. Она как-то нере­шительно посмотрела вокруг себя, затем бы­стро разделась и накинула на себя сорочку.

Я лягу в постель и отдохну, пока придет тетя Салли,— подумала она.

Прохладная простыня доставила ей боль­шое удовольствие, а сенник, мягко шуршавший под нею, издавал нежный аромат лугов. Едва девушка опустила голову на подушку, как усну­ла крепким сном, и тетя Салли, вернувшаяся через несколько минут, в немом восторге уста­вилась на прелестное детское личико, освещен­ное мягким светом лампы!

Бедное дитя! — пробормотала она, и улыбка на ее лице сменилась выражением грусти и жалости.— Эти Верхэмы жестокие лю­ди! Впрочем, все мужчины не лучше. Бедный ребенок!

Она наклонилась и прикоснулась губами к щеке крепко спавшей девушки.

И подумать только, что у нее, в сущно­сти, никогда не было матери! — глубоко вздох­нув, пробормотала тетя Салли.

Задув лампу, она бесшумно вышла из ком­наты и закрыла дверь за собою.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Сюзанна привскочила в постели и стала протирать глаза. Солнце уж высоко стояло в не­бе, и птички щебетали неумолчным хором. Де­вушка оглянулась и, к удивлению своему, убе­дилась, что находится не у себя в комнате. За­тем она стала припоминать все, что с нею про­изошло за последнее время. Она снова легла.— у нее было такое ощущение, что, пока она в по­стели, ей не грозит никакая опасность. Но ма­ло-помалу тревога стала овладевать ею. Сю­занна встала, оделась и, подойдя к окошку, вы­сунулась из него. Вдали на поле гудела жнейка, которую тащили две лошади. Коровы, кото­рых, очевидно, только-что кончили доить, не­торопливо брели через ворота, направляясь на пастбище, где их дожидался уже флегматичный бык. Мальчишка в огромной соломенной шляпе, в просторной синей блузе и в шароварах, за­вернутых до колен, провожал стадо.

Дверь отворилась, и в комнату вошла тетя Салли в клетчатом ситцевом платье.

Пойдем завтракать, родная, а? — пред­ложила она, и Сюзанна по интонации ее голо­са поняла, что мужчин сейчас нет дома.

Нет, спасибо, мне есть не хочется.

Ей и в самом деле казалось, что она не голод­на. Но как только Сюзанна села за стол, она принялась есть с таким же аппетитом, как и на­кануне. В то же время она смотрела на двор, где прохаживались куры всех цветов, размеров и возрастов. В огороде батрак окапывал карто­шку. На высоких шестах были развешаны для просушки бобы, а в дальнем углу огорода беле­ла капуста, виднелись огромные тыквы и ярко-зеленая кукуруза. В комнату то и дело влетали пчелы и садились на мед, который казался та­ким вкусным с горячими сдобными булочками. Сюзанна кончила есть и вышла во двор. Она открыла калитку на скотный двор, намериваясь пройти в конюшню, но вдруг услышала голос дяди Джорджа:

Сюзанна! Иди сюда!

Девушка повернулась и пристально посмо­трела на него. То же злобное выражение лица, искаженное нехорошими, мелочными мысля­ми. Девушка, колеблясь, направилась к нему. Когда Сюзанна находилась уже в нескольких шагах от него, она услышала:

Ты не смей выходить со двора! И с этими словами он вошел в дом. Девушка с растерянным видом ходила по двору, чувствуя гнет надвигающейся катастро­фы. Она некоторое время наблюдала за батра­ком, работавшим в огороде, помогла тете Сал­ли сбивать масло, принесла ей всякой зелени из огорода,— одним словом, делала все, что толь­ко могла, лишь бы не думать. Часам к один­надцати утра вернулся дядя Зик и, войдя в сто­ловую, кликнул тетю Салли из кухни. Сюзанна поняла, что страшная минута надвигается.

Прошло довольно много времени, раньше чем тетя вернулась на кухню. По ее лицу видно было, что она плакала. Не глядя на племянни­цу, она сказала:

Ты убрала бы немного свою комнату, Сюзи. И лучше оставайся там, пока я тебя не позову...

Сюзанна убрала комнату и уже собиралась было разложить свои вещи, лежавшие в смятом виде в продолжение двух дней, как вдруг услышала топот копыт и подошла к окну. Она увидела молодого человека (в кото­ром узнала сейчас же одного из арендаторов дяди Зика), привязывавшего здоровую кобылу к столбу. У него было довольно красивое, но грубое лицо и густые черные усы. Сюзанна вспомнила, что его зовут Фергюсон, Джеб Фергюсон, и что он обрабатывает участок земли возле речки, за пастбищем.

Молодой человек поднял голову и, увидев девушку, снял шляпу и кивнул ей с самодоволь­ной и самоуверенной улыбкой человека, при­выкшего к расположению женщин. Сюзанна сделала усилие над собою и вернула привет­ствие с довольно ласковой улыбкой.

Вскоре со стороны пшеничной нивы пока­зался какой-то человек, верхом на лошади. Сю­занна только успела заметить густые бакенбар­ды и спокойное степенное лицо, как на лестни­це, которая вела к ней в комнату, раздались ша­ги. Девушка быстро повернулась лицом к двери. В комнату вошел дядя Джордж.

Садись! — коротко сказал он, едва пере­ступив порог. — Мне нужно с тобою погово­рить.

Сюзанна села и сложила руки на коленях. В голове она ощущала тупую боль от быстрого пульсирования крови в висках. — Я и дядя Зик все обсудили и решили, что есть только одно средство, чтобы заставить те­бя остепениться,— начал он.— Через несколь­ко минут мы тебя повенчаем.

Лицо Сюзанны ничего не выражало, так как девушка ровно ничего не понимала. Она только отдавала себе отчет в злой и презрительной ин­тонации того голоса, который раньше всегда так ласково звучал в разговоре с ней.

Мы уже выбрали тебе хорошего мужа,— продолжал Джордж Верхэм.— Это Джеб Фергюсон.

Сюзанна вздрогнула, и с уст ее сорвалось: Я... я не хочу!

Вопрос не в том, хочешь ты или не хоче­шь!— грубо ответил дядя Джордж.— Вопрос в том, что необходимо сделать, чтобы спасти и тебя и нас от позора. Мы не желаем больше иметь ублюдков в нашей семье.

Это грубое слово ничего не говорило девуш­ке. Но почему-то тон, которым дядя Джордж произнес его, заставил ее съежиться.

Мы не желаем больше рисковать честью фамилии,— продолжал Джордж Верхэм. — Джеб Фергюсон здесь, и дядя Зик говорит, что священник уже подъезжает к дому. Вот потому я и пришел, чтобы поговорить с тобою. Если хочешь приготовиться, у тебя есть время, и тетя Салли придет помочь тебе. Помолись богу, проси у него, чтобы он дал тебе воз­можность стать хорошей женой. И поблаго­дари его еще за то, что у тебя есть благора­зумные родные, которые во-время позаботи­лись о тебе.

Сюзанна хотела что-то возразить, но слова застревали у нее в горле. Она сделала над со­бою огромное усилие и снова сказала:

Я... я не хочу!

В таком случае, чего же ты хочешь? Мо­жешь ты мне сказать?

Сюзанна ничего не ответила

Другого выхода для тебя нет!

Я хочу... я хотела бы остаться здесь.

Вот как? Ты думаешь, что дядя Зик со­гласится оставить тебя здесь и ждать, пока об­наружится твой позор... как это случилось с твоей матерью?

Я ничего дурного не сделала.

Не смей лгать!

Я не раз видела, как Руфь и Арти Син­клер делали то же самое... И точно также мно­гие другие девушки и мальчики.

Как ты смеешь, несчастная!.. — крикнул дядя Джордж.

Я не могла предполагать, что это такой грех, если позволишь мальчику раз поцеловать себя.

Не притворяйся, пожалуйста! Ты вели­колепно знаешь разницу между поцелуем и тем, что ты сделала!

Сюзанна подумала при этом, что, целуя Са­ма Райта, она действительно любила его. Мо­жет быть, в этом и заключалась роковая разни­ца. Да, по-видимому, это так. Хотя, с другой стороны, судя по объяснениям Руфи, грех за­ключался в чем-то совершенно ином.

Я ничего не знала, — сказала она. — Никто мне не говорил. Я думала, что мы с Са­мом помолвлены.

Хорошим женщинам не надо того гово­рить, — ответил ей дядя. — Но я вовсе не желаю вступать с тобою в пререкания. Ты должна выйти замуж.

Я не желаю! — крикнула Сюзанна.— Her, я этого не сделаю!

В таком случае, я повезу тебя обратно в Сэдэрланд и отдам в исправительный дом! Вот тебе на выбор! Ну, говори, что ты предпочи­таешь?— сказал Верхэм, не дождавшись ответа от племянницы.

Мне все равно теперь, что бы со мною ни случилось, — ответила Сюзанна.

И впрямь это не может иметь теперь большого значения,— насмешливо промолвил Верхэм. — Выйдя замуж за Джеба Фергюсона, ты получишь возможность исправиться и стать честной женщиной. Он... он все знает, так что тебе нечего опасаться, что он впоследствии это обнаружит.

Мне все равно теперь, что бы со мною ни случилось,— тем же омертвевшим голосом повторила Сюзанна.

Джордж Верхэм встал.

Я пошлю к тебе тетю Салли,— сказал он.—А когда я кликну, ты вместе с нею сойди вниз.

Неподвижная поза девушки, жуткое выра­жение ее лица, ее абсолютное несопротивле­ние, — все это вызывало в душе Верхэма ужас­ную неловкость. Вместо того, чтобы направить­ся сейчас же к двери, он подошел к окну и, стараясь не встречаться взглядом с племянни­цей, добавил:

Ты не могла бы даже надеяться найти се­бе лучшего мужа. Зик говорит, что Джеб — самый приятный молодой человек из всех, кого он знает. Я дал ему, к тому же, две тысячи дол­ларов в приданое, так что у вас будет достаточ­но для начала.

И с этими словами Джордж Верхэм вышел из комнаты не осмеливаясь посмотреть еще раз на девушку.

Тетя Салли, нетерпеливо дожидавшаяся его ухода, тотчас же поднялась к Сюзанне. Как толь­ко она прочла немое отчаяние в глазах девуш­ки, она не могла сдержать слез и, отойдя в угол комнаты, принялась стирать передником пыль со стеклянного колпака, прикрывавшего вазу с искусственными цветами. «Бедная девуш­ка!— размышляла она.— И она ни в чем не виновата. Все лишь потому, что она родилась вне брака». Ей удалось, наконец, овладеть со­бою, и она подошла к Сюзанне.

Возможно, что все будет к лучшему, — начала она. — Не все ли равно, в конце-концов, за кого выйти замуж, лишь бы попался человек положительный и работящий. А Джеб, по-види­мому, неплохой парень. Он, во всяком случае, красивее, чем был твой дядя Джордж, когда от­правился в город, чтобы там взять себе жену. И Джеб далеко не такой скупердяй, как многие другие. А это много значит для жены...

Это долго будет продолжаться? — перебила ее Сюзанна, с ужасом думая о пред­стоящей церемонии.

Я сейчас узнаю,— тотчас же вызвалась тетя Салли, обрадовавшись возможности вый­ти из комнаты.

Она остановилась за дверью и дала волю своим слезам. А потом медленно стала спус­каться по лестнице.

Когда тетя Салли снова поднялась на­верх, Сюзанна встала и спросила:

Что, уже?

Пойдем, деточка. Только ты не пугайся. Сюзанна твердым шагом направилась к двери и спустилась вниз. В гостиной, которой в обычное время пользовались редко, двери стояли настежь открытыми. Четверо мужчин сидело в разных концах комнаты, заложив нога на ногу и с похоронным выражением на лице, как и подобало для такого торжественного слу­чая. Человек с густыми бакенбардами, которо­го Сюзанна видела еще раньше, когда он вер­хом подъезжал к ферме, встал и с деланной улыбкой подошел к Сюзанне.

Вот это она и есть, не правда ли? — сказал он, прикасаясь к руке девушки.— Так, так, так!

Джордж и Зик поднялись и, неуклюже пере­ступая с ноги на ногу, почесывали время от вре­мени затылок или подбородок. Тетя Салли то­же стояла, и ее крупное лицо с нездоровым цветом кожи уродливо передергивалось. Один только Джеб продолжал сидеть, как-то скон­фуженно и смущенно улыбаясь, заложив руки в карманы и откинувшись назад вместе со стулом.

В течение нескольких секунд царила напря­женная тишина. Наконец, Зик Верхэм промол­вил:

Ну, что ж, можно, пожалуй, начинать. Священник достал из кармана маленькое

евангелие в черном кожаном переплете, откаш­лялся и стал перелистывать страницы. Отыс­кав нужный текст, он снова откашлялся.

Мистер Фергюсон...

Высокий неуклюжий фермер изволил под­няться.

Вы и мисс Ленокс станьте вот сюда,— продолжал священник, указывая, где занять места.

Джеб подошел к Сюзанне и стал рядом с нею. Салли Верхэм прикрыла лицо передни­ком. Священник опять прочистил горло и начал читать. Когда дошло до опроса жениха и неве­сты, он сам подсказывал им ответы, а те по­слушно повторяли вслед за ним, при чем Джеб чуть слышно бормотал, а Сюзанна только ше­велила губами. Все это продолжалось минуты три, не больше. Затем священник пожал руку сперва Сюзанне, потом Джебу Фергюсону и за­кончил:

Ну, вот и все!

Тетя Салли опустила передник, открыв свое серое лицо, казавшееся страшным, до того оно было искажено. Она нежно поцеловала девуш­ку и сейчас же увела ее к себе.

Ты хочешь остаться, обедать? — спросила она хриплым голосом.— Или, может быть, предпочитаешь сейчас же ехать?

Я лучше сейчас бы поехала.

Тогда садись, отдохни, а я тем временем займусь твоими вещами,— сказала добрая тетя Салли.

Сюзанна села у окна и сложила руки на ко­ленях. Сверху лежала правая рука, и на одном из пальцев красовалось новое золотое колечко. Тетя Салли принялась складывать ее вещи, но вдруг снова прикрыла лицо передником и, опу­стившись на колени у кровати, горько разрыда­лась. Сюзанна сидела, не шевеля ни одним му­скулом, не произнося ни звука и не спуская глаз со своих рук.

Прошло несколько минут, и тетя Салли встала и снова принялась хлопотать. Узелок скоро уже был готов, и тогда она подала Сю­занне шляпу и помогла ей подняться.

На улице так жарко, что лучше не наде­вать пальто. Какое у тебя прелестное платьи­це!— добавила она, а потом подошла к двери и громко произнесла:

Джеб, а Джеб! Она хочет сейчас ехать. Ты бы скорее запрягал лошадей.

В ответ послышался топот тяжелых сапог молодого Фергюсона. Сюзанна выглянула из окна и увидела, что он ведет толстую кобылу.

Пойдем, детка,— сказала тетя Салли и взяла узелок племянницы.

Девушка последовала за нею. Она, действи­тельно, имела сейчас вид маленького ребенка. На крыльце стояли дядя Джордж со своим бра­том и священник. Мужчины посторонились и дали женщинам пройти. Тетя Салли открыла калитку, и Сюзанна вышла.

Возьми узелок, — напомнила ей старая женщина.

Сюзанна села и положила узелок к себе на колени. Джеб, державший вожжи, сел рядом с нею, поклонился мужчинам и сказал:

Добрый день вам всем! Добрый день, миссис Верхэм!

Приезжайте к нам почаще,— сказала тетя Салли, и ее жирный подбородок задрожал, а усталые выцветшие глаза грустно смотрели на девушку, которая, казалось, находилась в трансе.

Добрый день вам всем! — повторил Джеб Фергюсон и прищелкнул языком.

Добрый день и благослови вас гос­подь!— ответил бородатый лицемер, венчав­ший молодых, и жадно потянул носом, так как из кухни донесся соблазнительный аромат.

Кобыла тронулась. Сюзанна сидела непод­вижно, не поднимая глаз с узелка. У калитки ворот, отделявших скотный двор от выгона, Джеб обратился к своей молодой жене и ска­зал:

Подержи на минутку вожжи. Сюзанна машинально повиновалась, и

Джеб, взяв кобылу под уздечку, вывел ее за ворота, закрыл их и снова занял свое место. Лошадка двинулась в путь, не дожидаясь щелканья языком. Дорога была прескверная, и бричка то и дело проваливалась в глубокие рытвины, вызывая бешеное раздражение в ду­ше молодого фермера. В конце-концов он не выдержал и воскликнул:

Зик Верхэм не любит тратиться на по­чинку дорог, чорт бы его драл!

Сюзанна ничего не ответила.

Джеб поглядывал на нее уголком глаза, мы­сленно отмечая, что никогда в жизни не видел более красивого личика. Но его молодая жена не горела, по-видимому, желанием ближе по­знакомиться с ним. А так как раньше или позже это необходимо было сделать, Джеб решил по­пытаться ускорить знакомство.

Моя сестрица будет немало удивлена, когда увидит, что я вернулся с женой. Ее зовут Кизия. Она у меня ведает всем хозяйством. Я ни словом не обмолвился ей насчет цели мо­ей поездки.

Он весело рассмеялся и посмотрел на девуш­ку, выжидая, что она скажет. Но та не шевель­нула ни одним мускулом и не проронила ни звука. Джеб Фергюсон тогда посвятил все свое внимание дороге и кобыле.

Нет, ни словом не обмолвился,— снова повторил он через некоторое время.—Да и, правду сказать, я сам не верил себе, пока не увидел тебя у окна.

Он лукаво улыбнулся Сюзанне и, точно же­лая ей польстить, добавил:

А тогда уж я подумал, что незачем дол­го откладывать. Мне так кажется, что мы с то­бою великолепно уживемся. Что ты скажешь на это, а?

Сюзанна хотела было ответить ему, но, во-первых, она не могла заставить себя говорить, во-вторых, ей нечего было сказать.

Я всегда подумывал жениться вот на такой девчонке, как ты,— продолжал Джеб с ви­дом эксперта по части женщин.— Мне нравится такая гладкая кожа и пухлые губы, которые так и просятся, чтобы их поцеловали.

С этими словами он взял вожжи в одну руку, другой обнял Сюзанну и неуклюже потя­нулся к ней губами.

Сюзанна вздрогнула и вся съежилась, но за­тем покорилась. К счастью, у Джеба не было желания повторить поцелуй, а спустя некото­рое время он убрал руку с талии жены и снова взял вожжи в обе руки, под тем предлогом, что дорога очень плохая и нужно держать ухо во­стро.

Наступила долгая пауза.

А правда, прохладно здесь под тенью де­ревьев? — сказал Джеб Фергюсон.

Да,— согласилась Сюзанна.

Я уж тебя много лет не видел у дяди Зика. Давно ты была здесь в последний раз?

Три года тому назад.

Здорово же ты успела подрасти! Я даже с трудом вспоминаю тебя. А тебе нравится жить в деревне?

Да.

Ну, еще бы! Наверное, ты это только так, для виду говоришь. Небось, хотелось бы жить в городе. Да и я сам тоже не прочь. Как только немного разживемся здесь, я продам все и вме­сте с теми двумя тысячами, которые я получил от твоего дяди, заведу конюшню в городе.

Сюзанна в тупом недоумении повернулась лицом к нему.

Где? В Сэдэрланде? — чуть дыша, спро­сила она.

А то как же! — самодовольно ответил тот.— В самом Сэдэрланде! Я, возможно, ку­плю конюшню старого Джека на улице Джеферсон.

Сюзанна побелела, как полотно, и задрожа­ла всем телом.

Ради бога не надо! — крикнула она.— Вы не должны этого делать!

Джеб Фергюсон расхохотался.

А это мы еще посмотрим. Почему бы и нет? Мы с тобою заживем, как важные госпо­да! Я тебе прислугу найму, ты будешь ходить расфуфыренная, как барыня. О, я знаю, как обращаться с женою!

Но я предпочитаю жить в деревне! — снова воскликнула Сюзанна.— Мне ненавист­на мысль о Сэдэрланде!

Полно, полно! — успокоил ее Джеб.— Нечего тебе бояться! Когда все увидят, что у тебя есть муж и деньги, так тебя оставят в по­кое. И скоро все забудут про твою мать, а ос­тальное никого не касается. Ты только будь хо­роша со мною, и я буду хорош к тебе. Я не из тех, что любят поминать прошлое. Нет, нет! Я на это неспособен.

Но вы мне позволите остаться в дерев­не? — умоляющим голосом спросила Сюзанна. Наболевшее воображение рисовало ей кар­тинки Сэдэрланда, где все только и делают, что вытягивают головы и шепчутся ей вслед.

Ты будешь там, где и я,— ответил Джеб. — Место жены возле ее мужа. А если кто-нибудь посмеет заглядываться на тебя, то я ему голову сверну.

О! — вырвалось из груди Сюзанны, и она откинулась назад.

Полно, Сюзи, нечего тебе тревожить­ся,— не то повелительным, не то покровитель­ственным тоном продолжал Джеб.— Ты толь­ко слушайся меня, и тогда все будет хорошо. У тебя будут красивые платья и все такое про­чее. Только делай, как я говорю. Терпеть не мо­гу, когда мне противоречат. Но ты, я знаю, не станешь перечить мне... А теперь поговорим с тобою о хозяйстве. Я думаю сказать сестре, пусть себе идет, куда хочет. Ты готовить-то умеешь?

Немного,— ответила Сюзанна.

Джеб, по-видимому, не ожидал такого отве­та, а потому остался чрезвычайно доволен.

Она нам будет только мешать. Коли в доме две женщины, так не обойтись без свар. А у Кизии, к тому же, фергюсоновский нрав! Меня-то она боится, и все же, нет-нет, да нач­нет иногда скандалить!

Джеб посмотрел на свою молодую жену, улыбнулся, а потом насупил брови.

А ну-ка, ты немного подбодрись! — приказал он.— Не хочу, чтобы Кизия надо мной смеялась.

Сюзанна сделала усилие над собою, ста­раясь улыбнуться. Джеб с кислой миной посмо­трел на нее и так хлестнул кобылу кнутом, что та рванулась и пустилась вскачь.

Стой! — закричал Джеб.— Ах, ты, дья­вол!

И он принялся наносить кобыле удары, метя непременно в голову, пока бедная лошад­ка не успокоилась и не затрусила мелкой рыс­цой.

Вскоре они очутились у поворота дороги, а дальше показался деревянный домик с ман­сардой, прижавшийся к земле, точно старый нищий к краю дороги. Крытая тесом крыша круто спускалась вниз. Внизу виднелись четыре окна, а наверху — два поменьше. Дверь находи­лась в самой середине дома, а к покривив­шимся ступенькам крыльца вела заросшая бурьяном дорога.

Джеб остановил кобылу, затем сказал, обращаясь к Сюзанне:

Ну-ка, ты сходи здесь, а я объеду кругом. Заходи в дом и устраивайся, как тебе будет угодно. Скажи Кизии, кто ты такая. Я тем вре­менем распрягу лошадку и задам ей корму.

Сюзанна продолжала сидеть, тупо глядя на жалкий домик,— на свой новый дом.

Ну, живей, слезай! — резко окликнул ее Джеб.— Однако, и ведешь же ты себя! Погля­деть на тебя, так не скажешь, что ты воспиты­валась в городе!

Сюзанна быстро соскочила с брички и чуть не грохнулась, до такой степени кружилась у нее голова и мутилось зрение. Джеб слегка тронул кобылу кнутом, и спустя несколько се­кунд девушка уже осталась одна в чужой, не­приглядной обстановке. На крыльцо вышла высокая костлявая женщина в выцветшем, за­платанном ситцевом платье. Сюзанна замети­ла, что она удивительно похожа на Джеба Фергюсона. У нее были жидкие черные волосы, смуглая кожа, выдающиеся скулы и проница­тельные черные глаза. Когда она заговорила, во рту у нее блеснули три золотых зуба, на ря­ду с которыми ее собственные зубы —серые и весьма грязные — казались белыми.

Здравствуйте! — довольно неприветли­вым тоном встретила она Сюзанну.

Сюзанна стояла и смотрела на нее, стараясь ответить, но не будучи в состоянии произнести хотя бы один звук.

Что вам угодно? — спросила высокая женщина.

Он... он велел мне итти в дом,— запинаясь, ответила Сюзанна.

У нее было такое ощущение, точно все про­исходит с ней не наяву, что рано или поздно она проснется в своей чистенькой комнатке в Сэдэрланде и услышит голос Руфи, пригла­шающей итти завтракать.

Кто вы такая? — спросила Кизия, ибо это была сестра Джеба Фергюсона.

Я... меня зовут Сюзанна... Сюзанна Ле-нокс.

А, племянница Зика Верхэма! Заходите, пожалуйста.

Однако, выражение лица этой женщины свидетельствовало о том, что у нее мелькнуло желание вцепиться когтями в волосы гостьи.

Сюзанна толкнула калитку, прошла по до­рожке и остановилась.

Я лучше обожду, пока он придет,— сказала она.

Ничего подобного, — отрезала Кизия Фергюсон.— Заходите, мисс Ленокс, и присядь­те. Вы, наверное, останетесь к обеду? — добавила она, когда Сюзанна вошла в комна­ту, служившую, по-видимому, гостиной, и при­села на краешек стула, поставив узелок у ног.

Да,— ответила Сюзанна.

В таком случае, я пойду и кое-что при­бавлю к обеду.

О нет... пожалуйста, не надо... Мне не хо­чется есть... Право, не хочется.

Сюзанна быстро произносила слова почти истеричным голосом.

Как-раз в этот момент из-за угла показался Джеб. Он лукаво ухмыльнулся, подмигнув Сю­занне, и затем перевел взгляд на сестру.

Ну, что ты скажешь, Кизия? Какого ты мнения о ней? — спросил он.

Она говорит, что останется обедать,— только ответила та.

Молодой человек громко расхохотался.

А, чорт возьми, это мне нравится! — воскликнул он, снова подмигивая Сюзанне.— Ты, значит, ничего не сказала ей? Так вот, слу­шай, Кизия: я только-что женился, а это и есть моя жена!

Да замолчи ты, осел! — крикнула Кизия и, точно извиняясь за брата, посмотрела на го­стью.

Но едва она уловила выражение лица Сю­занны, как ахнула и воскликнула:

Боже ты мой! Неужели она вышла замуж за тебя?

А почему бы ей не выйти за меня?— насмешливо спросил Джеб.— Разве мы не живем в свободной стране? Чем я хуже кого-либо другого?

Кизия Фергюсон глубоко вздохнула и опу­стилась на жалкий диванчик, крытый ситцем. Сюзанна еще больше побледнела, и руки ее зад­рожали. Воцарилось зловещее молчание, пре­рванное, наконец, громким и грубым голосом Джеба:

Ты, Кизия, иди живей, подавай обед. А потом складывай пожитки и проваливай к дяде Бобу.

Кизия Фергюсон долго смотрела на Сюзан­ну, потом встала и направилась в дом.

Я сейчас же ухожу,— ответила она бра­ту.— Обед готов, нужно только накрыть на стол.

Через тонкую перегородку слышно было, как она расхаживает по комнате, должно быть укладывая свои вещи. Через несколько минут она снова появилась в дверях.

Я пошла,— коротко заявила она.— Я по­сле пришлю за своими вещами.

Джеб молчал, не желая провоцировать зна­менитый фергюсоновский нрав.

Что же касается твоей женитьбы, Джеб,— добавила его сестра,— то я никогда не думала, что ты дойдешь до такой низости и женишься на ребенке... да еще на ублюдке каком-то!..

С этими словами она круто повернулась и вышла. А Джеб швырнул шляпу в сторону, а сам растянулся на диванчике.

Ну, слава богу, с этим покончено! — сказал он.— Теперь можешь подавать обед,— там все готово.

Он указал кивком головы на кухню.

Сюзанна встала и машинально направилась в указанную сторону. Джеб расхохотался и бросил ей вслед:

А вы, может быть, снимете шляпу и не­много побудете у нас?

Сюзанна сняла шляпу и положила ее на свой узел, оставленный ею на одном из кресел. Затем она отправилась на кухню, стены кото­рой были густо покрыты копотью, а железная плита ни разу, надо полагать, не была вычище­на. Воздух был густо насыщен сильным запа­хом жареного лука. На маленькой сковородке шипела жирная свинина, рядом стояли каст­рюлька с картофельным пюре и жестяной ко­фейник. На кухонном столе, покрытом засален­ной пестрой скатертью, красовалось несколько грубых потрескавшихся тарелок и простых но­жей с деревянными черенками.

Сюзанна, еле держась на ногах, почти упала на табурет возле открытого окна. Невероятное множество жирных мух носилось и копоши­лось повсюду. Внезапно над ее ухом раздался возмущенный голос Джеба:

Нет, будь я проклят! Ты, что ж это, ус­нула тут?

Сюзанна вздрогнула и вскочила на ноги.

Сейчас, сейчас! — пробормотала она.

Под испытующим взглядом Джеба она при­нялась переносить смрадные яства с плиты на стол, на который тотчас же сел густой рой мух. Джеб скинул пиджак и, засучив рукава, уселся за стол и принялся за еду, а Сюзанна сидела напротив него, сложив руки на коленях. Вилки он почти не употреблял и старался возможно боль­ше пищи набрать на нож, который он засо­вывал в рот, время от времени помогая себе пальцами. Он громко чмокал, облизывался, тяжело дышал, шумно и часто рыгал, что, по-видимому, доставляло ему большое удо­вольствие.

Почему-то у меня в этом году чорт знает сколько газов в желудке,— заметил он, прогла­тывая сразу полчашки кофе.— Говорят, будто это из-за ливней,— как ты думаешь? Я далеко не уверен в этом. Скорее я готов предположить, что Кизия меня так кормила. Я надеюсь, что ты будешь готовить лучше ее. Ты что же ничего не ешь?

Мне не хочется есть,— ответила ему Сю­занна, но заметив, что он глядит на нее подоз­рительно и насупив брови, добавила: — Я позд­но завтракала.

Джеб благодушно расхохотался и, подмиг­нув Сюзанне, сказал:

К тому, скажи, венчание тебя здорово разобрало, не правда ли? Ха-ха-ха! Женщины всегда расстраиваются от таких вещей. Ха-ха-ха!

Наевшись до отвалу, он отодвинул стул и откинулся назад.

Я здесь посижу немного с тобою, пока ты будешь убирать посуду,— сказал он.— А ты бы лучше сняла свое платье, а то измажешь его. В спальне под кроватью спрятано несколько ситцевых платьев моей покойной матери.

Видя, что Сюзанна растерянно смотрит на него, он расхохотался и добавил:

Может быть, не знаешь, где спальня? А вот там, вторая комната от гостиной. Наша спальня,— подчеркнул он, снова подмигивая.

Сюзанна, бледная, как смерть, с широко ра­скрытыми, точно у лунатика, глазами, опер­лась о спинку стула, чтобы не свалиться. А Джеб достал из жилетного кармана сигару и закурил ее.

Обыкновенно я после обеда закуриваю трубку, а не то люблю пожевать табак. Но се­годня, так и быть, ради праздника...

Он снова расхохотался, опять подмигнув Сюзанне, сопровождая это отвратительной ус­мешкой, а потом встал, быстро обнял Сюзанну и поцеловал ее. Она слабо сопротивлялась, так как голова у нее кружилась и ее ужасно тош­нило.

Как только Джеб отпустил ее, она прошла через гостиную и вошла в крохотную грязную спальню. Окна были закрыты, а постель оста­валась давно неубранной. В комнате стояло не­вероятное зловоние, как это нередко бывает у нечистоплотных людей, которые боятся све­жего воздуха. Сюзанна опустилась на колени, чтобы достать ящик из-под кровати. Она потя­нула было его, но тотчас же опустила голову и горько разрыдалась.

Она не помнила, сколько времени остава­лась в такой позе, но вдруг она почувствовала, что кто-то схватил ее сзади. Сюзанна дико вскрикнула и вскочила на ноги.

Джеб Фергюсон смотрел на нее таким взглядом, от которого жуткий страх объял Сю­занну.

Ради бога, не надо! — крикнула она.— Ради бога!

Полно, полно, детка! — ответил Джеб голосом, внушавшим еще больше ужаса не­счастной девушке.— Ведь это только я, твой муженек. И хороша же ты, чорт возьми!

Он снова обнял ее. Когда же она стала вы­рываться, Джеб крепко прижал ее к себе, сразу сломив всякое сопротивление. Он начал жадно целовать ее, почти впиваясь зубами в ее бело­снежную шею.

О, мистер Фергюсон! — стонала Сюзан­на.— О, ради бога, пожалейте меня!

А потом она широко открыла рот, как уто­пленник, пытающийся набрать воздуху в лег­кие, и, напрягая последние силы, испустила ду­шу раздирающий крик...


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Лишь поздно вечером Джеб вернулся до­мой, проведя несколько часов во дворе, в сарае и в хлеву. Он старался производить возможно больший шум топотом ног, сперва в кухне, по­том в гостиной и, наконец, собрался с духом и заглянул в спальню, откуда он, точно пре­ступник, бежал три часа тому назад.

Сюзанна лежала все в той же позе. Мертвен­но-бледный цвет ее лица и абсолютная непод­вижность вызвали с прежней силой сознание какой-то вины в душе молодого фермера,— несмотря на то, что он всем своим существом боролся, стараясь уверить себя, что вел себя вполне законно, с точки зрения как человече­ской, так и божеской. В течение некоторого вре­мени он стоял в дверях, вытянув шею и вгляды­ваясь в неподвижную фигуру, но, наконец, его страх достиг таких размеров, что он уже боль­ше не в состоянии был выдержать.

Спишь? — произнес он хриплым голо­сом.

Сюзанна не отвечала и не шевелилась. И ее муж далеко не был уверен в том, что она, вооб­ще, дышит.

Скоро пора ужинать,— продолжал Джеб. Он вовсе не думал об ужине, а искал лишь

повода добиться от Сюзанны хотя бы одного слова в ответ,— если она в состоянии была от­вечать.

Если хочешь, то я сам уберу кухню и приготовлю ужин,— продолжал он.

Сюзанна сделала было попытку подняться, но тотчас же снова опустилась на подушку. Джеб облегченно вздохнул. Очевидно, она бы­ла жива, а это было самое важное для него.

В действительности же Сюзанна все время бодрствовала всеми фибрами своего тела. Но едва она услышала шаги Джеба, ее охватила безумная дрожь. Ей пришлось сделать огром­ное усилие, чтобы взять себя в руки. Наконец, она почувствовала в душе абсолютный по­кой — тот покой, который нисходит на смелых людей, когда они оказываются лицом к лицу с опасностью. Она лежала с закрытыми глаза­ми и не видела Джеба, но запах, исходивший от него, ударил ей в нос и, вместе с тем, по ее нер­вам. Она сразу почувствовала тошноту, так как для нее этот запах был связан с мыслью об отвратительном браке, и она ни за что не могла поверить, что бог или дьявол способны допу­стить подобную мерзость. Ей начало казаться, что она понимает, почему в писании говорится про человека, что он «рожден в грехе».

Джеб не спускал глаз с ее неестественно бе­лого лица и неподвижного тела.

Ты что, плохо себя чувствуешь? — спросил он.

В ответ Сюзанна чуть заметно кивнула голо­вой.

Если хочешь, я съезжу в Бикемп и приве­зу оттуда доктора Кристи,— предложил он.

Сюзанна покачала головой, и ее мертвенно-бледные губы пробормотали:

Нет, нет, не надо. Спасибо.

Она не чувствовала ненависти к этому чело­веку. Он был в ее представлении лишь симво­лом того омерзительного кошмара, который зовется жизнью, который, точно змея, обвился вокруг нее, сжимая в тисках и жаля насмерть.

Ты не заботься насчет ужина,— великодушно сказал молодой фермер.— На этот раз я уж сам как-нибудь обойдусь.

Он ушел на кухню, и оттуда донеслось гро­мыхание посуды и кастрюль. День перешел в сумерки, сумерки — в полумрак, полумрак — в густую тьму. Сюзанна ни о чем не думала и ничего не испытывала, разве только иногда во всем ее теле отдавалась какая-то тупая боль. Ее душа, ее мозг, казалось, совершенно онемели. Внезапно в глаза ей ударили яркие лучи. Снова ужас проник в ее сердце, так как она реши­ла, что это вернулся Джеб с лампой. Но, от­крыв совсем глаза, она убедилась, что это толь­ко луна посылает снопы своих волшебных лу­чей и заливает всю комнату мягким нежным светом. Она сомкнула веки и вскоре уснула сном измученного, безумно утомленного бо­лью ребенка, которого взяла под свое попече­ние нежная мать-природа.

Но когда Сюзанна снова проснулась, она ди­ко вскрикнула. Нет, это не сон! Снова в комна­те разнесся его запах, к которому сейчас приме­шивались еще пары спирта.

Приготовив себе ужин и насытившись, Джеб Фергюсон достал из потайного уголка в шкафчике бутылку самогонки и стал прикла­дываться к ней, чтобы несколько поднять силь­но упавшее настроение. Чем больше он пил, тем больше был доволен собою и своим пове­дением, тем сильнее становилось в нем убежде­ние, что его молодая жена только разыгрывает комедию, свойственную всем скромным по на­туре женщинам. Собственно говоря, оно так и полагается, но мужчина не должен обращать внимания на такие вещи, в противном случае женщины будут его же презирать.

Под влиянием этой мысли, он спрятал бу­тыль и закусил оставшимся на тарелке жаре­ным луком, чтобы жена не почувствовала запа­ха спирта. Затем он задул лампу и направился в спальню, лукаво посмеиваясь, как человек, на­меревающийся сыграть чрезвычайно остроум­ную шутку.

Приготовления Джеба Фергюсона ко сну были чрезвычайно просты. Он только сбрасы­вал с себя верхнюю одежду, а если это происхо­дило летом, то и носки. Сейчас же он время от времени бросал восторженно-влюбленные взгляды на прелестное детское личико, залитое лунным светом. Он уже готовился растянуться на постели рядом с нею, но вдруг заметил, что она все еще лежит в том платье, в котором прибыла в его дом. Джеб Фергюсон не мог прими­риться с мыслью, что такое красивое и стиль­ное платье окажется измятым. Он наклонился над Сюзанной, чтобы разбудить ее поцелуем. И тогда-то Сюзанна дико вскрикнула.

О!.. О, боже мой! — вырвалось у нее, и она провела рукою по глазам, как бы желая отогнать какой-то кошмарный сон.

Это я, это я! — успокоил ее Джеб.— Не пора ли тебе раздеться и лечь, как следует?

Нет, нет, спасибо! — залепетала Сюзан­на, отодвигаясь от него возможно дальше к стене.— Пожалуйста, не надо, я хочу так ле­жать.

Полно, полно дурака валять! — ответил Джеб.— Ты знаешь, что ты теперь замужем, и пора тебе начать привыкать к этому.

Он ласково прикоснулся к ее руке. Сюзанна решила было покориться, так как, но всем видимостям, этого требовали от нее божеские и человеческие законы,— тем более, что во всем мире не было другого места для отверженного существа без имени, каким она считала себя. Но едва она почувствовала прикосновение его руки, она в ужасе закричала:

Не надо!.. Мистер Фергюсон!.. Ради бо­га, не надо!.. Ради бога! Оставьте меня!

Да полно, полно! — ответил Джеб, с си­лою привлекая ее к себе.— Нечего тебе ломать­ся! Будто ты не знаешь, что мы женаты.

Сюзанне удалось высвободиться, но он сно­ва схватил ее.

И чего только ты комедию ломаешь? — снова повторил он.— Не знаю я, что ли, кто ты такая... ты, ублюдок! — вырвалось у него сквозь стиснутые зубы.

Эти слова воскресили в уме Сюзанны все воспоминания о перенесенных за последние дни унижениях и сразу как-то лишили ее последних сил. Но потом она снова начала обороняться с какой-то бешеной энергией, а дойдя до полно­го изнеможения, разразилась слезами и, сто­ная, слабо пыталась защитить себя от жадных зловонных поцелуев Джеба...

А луна, освещая эту сцену волшебно-красивыми лучами, заливала комнату той бес­подобной красотой, которая испокон веков на­полняла душу влюбленных ни с чем не сравни­мым экстазом.

Они лежали рядом на постели, совершенно не шевелясь. Джеб вскоре погрузился в глубо­кий сон. Он растянулся на спине, заняв боль­шую часть кровати, его могучая грудь высоко вздымалась под грязной сорочкой, рот был ши­роко открыт, и шумно вырывавшееся дыхание шевелило растрепанные усы. Вскоре он начал храпеть, производя такой оглушительный шум, что предметы в темной комнате стали дребез­жать и позвякивать. Сюзанна осторожно приподнялась на локте и посмотрела на него. В ее искаженном лице под действием всего пережи­того не было сейчас ни ужаса, ни страха, а толь­ко желание убедиться, что ее муж крепко спит. Осторожно, дюйм за дюймом, точно кошка, выкарабкалась она из постели, перелезла через спинку в ногах кровати и, не спуская глаз с лица спящего, озаренного лунным светом, стала пробираться к дверям. Храпение прекратилось, и в то же мгновение дыхание занялось в душе Сюзанны. Джеб что-то забормотал, в горле у него заклокотало, он издал какое-то фырка­нье и присел на постели.

А?.. Что?.. — произнес он и, увидев, Сю­занну возле дверей, воскликнул: — Что это? Ты куда?

Я хотела раздеться,— солгала та, вели­колепно владея собою.

А!.. Ну, ладно...

И Джеб снова опустился на подушку.

Сюзанна стояла во мраке и производила время от времени звуки, по которым можно было определить, что она раздевается. Вскоре она снова услышала похрапывание — сперва легкое и прерывистое, а потом глубокое, равно­мерное, с присвистом, точно поблизости рабо­тала огромная паровая машина. Она вышла в гостиную и, бесшумно подвигаясь, нашла на диване свой узелок с вещами, откуда достала шляпу-матроску, несколько носовых платков, пару чулок; случайно ее пальцы нащупали так­же зубную щетку. С этими вещами в руках она быстро метнулась к входной двери и через несколько секунд уже скользила по тропинке, ко­торая вела к воротам.

Налево, размышляла она, находится доро­га, по которой они приехали. Сюзанна броси­лась бежать вправо, ни разу не оглянувшись, напрягая все силы и подгоняемая вперед ужа­сом и страхом. Она твердо решила, что лучше умрет, но не позволит поймать себя.

На протяжении нескольких сот шагов доро­га шла между открытыми нивами. Но вскоре начался лесок, и в его мраке Сюзанна впервые вздохнула свободно. Потом вновь начались поля, и дорога стала сворачивать на юго-запад. Сюзанне было ясно, что эта дорога не ведет ни в Сэдэрланд, ни к ферме дяди Зика, а потому, если Джеб бросится в погоню за нею, он до тех пор не догадается избрать этот путь, пока его поиски не окажутся бесплодными в обоих дру­гих направлениях.

Она быстро шагала, затем некоторое время бежала, потом присаживалась, но через несколь­ко минут уже вновь шагала дальше, опять бе­жала и снова переходила на шаг. Во рту у нее пересохло. Еще немного, казалось ей, и она сва­лится, так как совершенно выбилась из сил. В боку время от времени чувствовалась страш­ная боль. Эта боль, правда, быстро проходила, но затем вновь возвращалась. И сердце вдруг начинало биться с такой бешеной силой, что Сюзанна буквально задыхалась и должна была останавливаться, чтобы набрать побольше воз­духа в легкие.

Местность все еще напоминала окрестности вокруг фермы дяди Зика. Те же холмы — с тою лишь разницей, что здесь они были местами покрыты густой растительностью. Дойдя до какой-то полуразвалившейся изгороди, Сюзан­на присела, решив хорошо отдохнуть, и стала прислушиваться,— кругом царила мертвая ти­шина. Она была одна, совсем одна. Уже не бы­ло возможности, конечно, определить, далеко ли она отошла от фермы Джеба, но она была уверена, что это место, несомненно, находится на довольно большом расстоянии от фермы. Сюзанна была бы поражена, если бы могла узнать, сколько километров она проделала за эти несколько часов.

Сюзанна опустила голову на руки и локтя­ми оперлась о колени. Глаза ее стали смыкать­ся, и, как она ни боролась, она все же уснула.

Сюзанна очнулась, вздрогнула и стала ози­раться. Было уже совершенно светло, и птички весело щебетали в ветвях. Она с трудом подня­лась, так как ноги ее болели и все тело ныло. Тем не менее, она решительно двинулась в путь.

Она спустилась уже наполовину с крутого вы­сокого холма, но вдруг вспомнила, что забыла у изгороди все свои вещи. Пришлось поднимать­ся обратно на вершину холма, но, к счастью, никто не показывался на дороге, и вещи оказа­лись на том же месте, где она их оставила. Шляпа-матроска, платочки, зубная щетка и два чулка,— при чем один оказался черный, дру­гой— коричневый. Но где же кошелек? Кошель­ка не было. Сюзанна в тревоге принялась ша­рить крутом, но все было напрасно. А, между тем, она хорошо помнила, что взяла кошелек из гостиной, когда выбирала вещи из узелка. По-видимому, она, в конце-концов, все же оста­вила его рядом с узлом. Теперь она осталась без единого гроша!

Но сейчас некогда было тратить время на упреки по собственному адресу. Несмотря на то, что чулки были теперь ни к чему, она захва­тила их, однако, с собою, чтобы не оставлять никаких следов. Затем она быстро двинулась вниз по холму и вскоре оказалась у небольшого ручья. Налево вела тропинка, по которой, оче­видно, коровы шли на водопой, и Сюзанна на­правилась по ней к ручью.

Она внимательно приглядывалась, но ничто нигде не свидетельствовало о близости челове­ческого жилья. По обеим сторонам тропинки лежали гигантские валуны, многие из них раз­мерами в дом средней величины. Сюзанна бы­ла безумно утомлена и невероятно голодна. Но как только она очутилась у воды, ее тотчас же потянуло выкупаться. Найдя укромное местеч­ко среди валунов, она быстро разделась и во­шла в воду. Ей хотелось немного поплескаться, но на это она не решалась, боясь зашуметь. Она рада была тому, что ручей, встречая в этом месте на пути своем большие камни, задержи­вавшие течение, шумно бурлил, образуя близ берега довольно глубокую заводь. Здесь не бы­ло ничего, что могло бы напомнить Сюзанне об ужасах, о муках физических и душевных, перенесенных за последнее время, и все каза­лось давно забытым кошмаром. Прохлад­ная вода освежила ее и влила в нее новые силы.

Выкупавшись, она почистила листьями па­поротника свои коричневые полуботинки, за­тем надела их, глядя с нескрываемым удоволь­ствием на свои прелестные ножки. В этом за­ключалось единственное тщеславие Сюзанны, но надо ей отдать справедливость в том, что ноги у нее, действительно, были на редкость красивые. Надев шляпу и засунув платочки в чулки, она снова двинулась в путь, чувствуя по временам какую-то ноющую боль во всем теле, невольно вызывавшую в памяти жуткие переживания минувшей ночи. Невесело было у нее на душе, когда она вспоминала, что у нее совершенно нет теперь друзей, что она не знает, где искать пристанища, но, по сравнению с про­шлым кошмаром, и это казалось счастьем. И Сюзанна была почти счастлива... и безумно голодна.

Гигантский валун, поднимавшийся в том месте, где тропинка сливалась с холмом, ока­зался далеко не таким крутым с противополо­жной стороны. Едва Сюзанна взобралась до его верхушки, как быстро отшатнулась, чуть не крикнув от испуга. На противоположной сто­роне дороги, на небольшом расстоянии от ка­менистого холма, стоял фермерский домик, из трубы которого вилась кверху струйка дыма. Еще хуже было то, что в этом месте проходила маленькая зигзагообразная тропинка, которая вела к плетню, окружавшему домик. Но Сю­занна тотчас же успокоилась, так как заметила, что тропинка изрядно заросла травою и, оче­видно, ею давно уже не пользовались.

Судя по положению солнца, было часов около пяти. Итак, значит, дымок, змеившийся из трубы, означал, что в доме завтракают. Сю­занна смотрела на дым, поднимавшийся прямо кверху, размышляя, что ей, в общем, очень по­везло. Погода была чудесная, а между тем, будь дождь, ей едва ли удалось бы бежать.

Лежа вытянувшись на гладкой поверхности валуна, она следила за домиком и вдруг заме­тила, что из-под плетня выскочила курица и решительно двинулась к подножью холма. Сюзанна невольно расхохоталась, так как ку­рица, казалось всем своим существом хотела сказать, что она спешит по совершенно неот­ложному делу. Но внимание Сюзанны было внезапно отвлечено человеческой фигурой, показавшейся в окне домика. Это была женщи­на, и, по-видимому, она убирала кухню после трапезы — после раннего завтрака в фермер­ском доме.

«Интересно, что они ели?» Сюзанна жадно втянула в себя воздух.— Право же, мне ка­жется, что пахнет жареной свиной грудинкой и кукурузными лепешками,— вслух произнесла она и рассмеялась, отчасти над своим собствен­ным воображением, отчасти потому, что при­ятно было думать о таких вкусных вещах.

У подножья холма снова показалась кури­ца, спешившая назад на двор, где она смеша­лась с остальными курами с таким видом, точ­но хотела сказать: «Что вы, что вы, я все время оставалась здесь, и вовсе я никуда не отлуча­лась!». «А все-таки, куда же эта плутовка ходи­ла?» подумала Сюзанна.

Ответ напрашивался сам собою. Где-то среди густой травы у подножья холма спрятано, по всей вероятности, гнездо, а в гнезде, несом­ненно, находятся яйца. Вопрос теперь заклю­чался лишь в том: удастся ли незаметно спус­титься с валуна и пробраться в довольно гус­тую чащу мелкой растительности? Сюзанна начала осторожно спускаться, то низко приги­баясь, то ползая на четвереньках, и, наконец, очутилась в густой заросли папоротника, слу­жившего, очевидно, хитрой курице сокровищ­ницей. Сюзанна протянула руку и тотчас же нащупала целую груду яиц. Одно из них бы­ло совсем еще теплое. Она вытащила его из гнезда и тихо произнесла ликующим голосом: — Завтрак подан!

Опустившись на траву, она стала медленно снимать скорлупу с яйца, отделяя ее маленьки­ми кусочками, чтобы можно было потом сразу выпить все содержимое. Ей стоило большого труда вытерпеть эти несколько минут, но когда она, наконец, вылила себе в рот содержимое яйца, ей показалось, что она никогда еще в жизни не ела ничего более вкусного.

Но одно яйцо лишь еще больше разожгло аппетит. Сюзанна снова протянула руку в глубь гнезда, но, не желая понапрасну пор­тить добро курицы, оказавшей ей такую боль­шую услугу, сперва посмотрела яйцо на свет. Ей показалось, что оно внутри мутное, а пото­му она отложила его в сторонку и взяла другое. Третье яйцо было хорошее, и оно было отправ­лено следом за первым. Четвертое и пятое Сю­занна отложила в сторону. Шестое как-будто оказалось хорошим, но обмануло ожидания. К счастью, Сюзанна не была особенно уверена в свежести яйца, а потому не сразу проглотила его содержимое. Но даже то небольшое количе­ство, которое она попробовала, было до того отвратительно, что Сюзанна решила: двух яиц на завтрак достаточно. Тем не менее она нача­ла сортировать остальные яйца, чтобы сделать запас на обед и ужин.

Еще тринадцать штук Сюзанна отложила в сторону, четыре же яйца, казавшиеся свежи­ми, спрятала за пазуху, а затем вернулась обратно по другую сторону валуна. Почти тот­час же она почувствовала ту истому, которой природа предупреждает о приближении сна, не­зависимо от нашей воли. Найдя укромный уго­лок, где никто не мог бы обнаружить ее, Сю­занна достала из-за пазухи четыре яйца — свой обед и ужин — и положила их под дерево, при­крыв густым слоем папоротника. В скором вре­мени она уже спала глубоким сном.

Сюзанна проснулась и почувствовала себя совершенно освеженной. Она снова вскарабка­лась на верхушку холма и стала озираться. Из трубы домика уже больше не поднимался дым; на крыльце сидела женщина в голубом ситце­вом платье и что-то шила. На некотором рас­стоянии от домика работало на поле человек около двенадцати, а вдали, на западе, слышно было гудение молотилки. В общем, это была красивая безмятежная панорама летнего пейза­жа, и Сюзанна, зараженная свойственным мо­лодости оптимизмом, с радостной улыбкой наблюдала за всем, совершенно позабыв о своих недавних горестях.

Она съела еще два яйца, надела белье, кото­рое выстирала в ручье во время купанья и уже успела высушить, и заплела волосы. Затем она снова принялась изучать окрестность, поль­зуясь верхушкой валуна, как наблюдательным пунктом. После долгих размышлений Сюзанна решила остаться здесь до наступления сумерек.

Прошло несколько часов, в течение которых Сюзанна лежала на свежей траве, отдыхая ду­шой и телом. Внезапно она заметила, что жен­щина, сидевшая на крыльце домика, опустила шитье и стала внимательно глядеть на дорогу, которая шла с севера. Сюзанна тоже посмотре­ла в ту сторону. К ферме приближалось двое человек верхом, и спустя несколько минут Сю­занна узнала в них Джеба Фергюсона и дядю Зика.

Мужчины подъехали к воротам маленького домика, и женщина, встав с места, вышла к ним навстречу. Сюзанна, естественно, не могла слышать, о чем они говорили, но, тем не менее, она напрягла слух. Она вся съежилась, когда за­метила, что и женщина и мужчины вдруг пере­вели взгляд на усеянный валунами хребет хол­ма. У нее было такое ощущение, точно они смотрят на нее в упор. Достаточно ли скрывает ее трава, невольно подумала она. Что, если они заметили ее или хотя бы ее платье?

Сердце Сюзанны бешено заколотилось, ког­да Джеб Фергюсон спешился и, подойдя к жен­щине, снова о чем-то с нею заговорил. Зик Верхэм повернул коня и медленно пустился в обратный путь. Он успел уже достигнуть под­ножья холма, когда Джеб Фергюсон, все еще распрашивавший женщину, сел на коня, и до слуха Сюзанны донесся его громкий окрик:

Обождите меня, мистер Верхэм! Очевид­но, вы были правы.

Зик Верхэм задержал коня, и Джеб вскоре нагнал его. Женщина вернулась на свое место на крыльце, а мужчины мелкой рысцой продол­жали путь. Сюзанна поняла, что теперь ей нече­го бояться чего-нибудь с этой стороны. Все еще дрожа от пережитого страха, она растянулась на земле и дала волю слезам. Через некоторое время она присела, осушила глаза и, сорвав с пальца обручальное кольцо, швырнула его прочь. Джеб Фергюсон и Зик Верхэм уже скры­лись за холмом. Сюзанна глядела им вслед и думала о том, что отныне они навсегда ушли из ее жизни.


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Теперь Сюзанна могла беспрепятственно итти куда угодно. Прежде всего она направи­лась к тому месту, где у нее оставались припря­танными два яйца. Она наклонилась, чтобы снять листья папоротника, прикрывавшие яйца, и в это время услышала вдали пение. Это был мужской голос. Сюзанна растянулась на траве и, вытянув шею, посмотрела в сторону реки. Она увидела там молодого человека, ко­торый шел, перекинув походную сумку через плечо, с удочкой в руке. На нем были серые в белую полоску брюки, завернутые до колен. Его широкополая соломенная шляпа оставляла лоб открытым. У него был сильный и прият­ный тенор, а пел он песню, подобную которой Сюзанна никогда не слыхала. Она не успела, как следует, разглядеть его, так как скорей спряталась и поползла вверх по валуну. Но ед­ва она подняла голову, как встретилась взглядом с молодым человеком, который слу­чайно посмотрел в ее сторону.

Алло, Нэль! — крикнул он.— Чего это ты там прячешься?

Сюзанна поспешила скрыться, и кровь ста­ла бурно переливаться по ее жилам. Через не­сколько минут послышался громкий смех, но Сюзанна боялась поднять голову хотя ей очень хотелось, чтобы незнакомец снова запел. Она уже решила было, что ей больше не грозит ни­какая опасность, как вдруг позади нее, на тро­пинке, которая вела к ручью, она услышала тот же голос:

Гей, Нэль, я иду к тебе!

Сюзанна вскочила на ноги и быстро огляну­лась. Едва ли Робинзон Крузо был более взвол­нован, увидав на берегу своего пустынного острова следы человеческих ног. Но бежать ей было некуда, тем более что молодой человек уже поднимался вверх и дыхание с шумом вы­рывалось из его груди.

Фу! Ну, и крутой же подъем! — воскликнул он.— Где ты, Нэль?

С этими словами он поднял глаза и увидел перед собой Сюзанну, стоявшую в угрожаю­щей позе. Молодой человек раскрыл рот от изумления и тотчас же снял шляпу. У него бы­ли коротко остриженные волнистые волосы, а глаза имели такой же голубовато-серый от­лив, как у Сюзанны. Несмотря на то, что он был в такой простой шляпе, в грубой холщевой рубахе и завернутых до колен брюках, его, тем не менее, нельзя было принять за деревенского парня.

Прошу меня простить,— сказал он с еле сдерживаемой улыбкой.— Я принял вас за мою кузину Нэль.

Вы ошиблись,— ответила Сюзанна, обе­зоруженная его почтительным тоном и плени­тельной улыбкой.

Я отнюдь не хотел нарушить ваш по­кой,— продолжал молодой человек, улыбаясь и обнажая белые зубы.— Судя по выражению вашего лица, здесь ваше собственное царство.

О, нет... вовсе нет,— пролепетала Сю­занна.

Во всяком случае, я прошу разрешить мне немного посидеть. Я быстро поднимался по холму, а сегодня здорово жарко.

Он опустился на траву и скрестил ноги. Сю­занна стояла, несколько смущенная и растерян­ная, и озиралась вокруг себя.

Может быть, вы тоже присядете? — сказал молодой человек, глядя на нее ласково и дружелюбно.

Сюзанна колебалась, но потом подошла к маленькому деревцу, неподалеку от него, и се­ла в тени. Молодой человек обмахивался ши­рокополой шляпой, ворот его рубахи был рас­стегнут, и Сюзанна заметила, что у него очень белая кожа в том месте, где кончалась шея. Раз ее убежище открыто, то не имеет смысла ра­зыгрывать из себя нелюдимку, решила она.

Сегодня чудный день,— заметила она таким серьезным тоном, что молодой человек невольно улыбнулся.

Но только не для рыбной ловли,— ответил он.— Я ни одной рыбешки не поймал. Вы, очевидно, чужая в этих местах?

Сюзанна густо зарделась, и в глазах ее мелькнул ужас.

Да,— сказала она.— Я... я проходила мимо.

Незнакомцу стоило большого труда скрыть усмешку. Сюзанна снова залилась румянцем, но не потому, что она заметила выражение его лица, а по той причине, что ее ответ показался ей самой абсурдным и должен был вызвать по­дозрение в этом молодом человеке.

По всей вероятности, вы забрались сю­да, чтобы лучше ознакомиться с окрестностью, не правда ли? — спросил он.— Отсюда, дей­ствительно, открывается замечательный вид. Вы, случайно, не из Бруксберга ли?

Нет,— ответила Сюзанна, успевшая уже притти в себя. Чтобы переменить тему, она спросила: — Что вы такое пели?

О, вы слыхали, как я пел? — расхохо­тался он.— Это ария из «Риголетто».

Риголетто? Это опера, не правда ли... Так же, как «Трубадур»?

Да, итальянская опера и того же компо­зитора.

Мне страшно понравилось,— сказала Сюзанна.

Было очевидно, что ей хочется попросить его спеть еще. Она чувствовала себя вполне не­принужденно в его обществе, так как он дер­жался чрезвычайно просто и, должно быть, принадлежал к тем людям, которые везде и при всяких обстоятельствах ведут себя, как дома.

А вы поете? — спросил он.

Нет,— ответила она.

И я не пою. Так вот, если вы споете мне, я спою вам!

Сюзанна тотчас же в испуге стала огляды­ваться.

О нет, пожалуйста, не надо, не надо! — воскликнула она.

А почему? — спросил он, весьма удив­ленный.— Здесь никого нет.

Да, я знаю, но... Лучше не надо.

Ладно,— согласился он, но от него не ускользнуло ее нервное состояние.

Они в течение некоторого времени сидели молча и глядели вдаль в разные стороны. Мо­лодой человек обмахивался шляпой и украдкой изучал прелестное личико незнакомки. Ему бы­ло лет двадцать пять, и тонкий наблюдатель сразу угадал бы в нем человека с богатым опы­том, даже более богатым, чем следовало бы ожидать от красивого мужчины его лет. Нако­нец, он прервал напряженное молчание:

Я журналист в Цинциннати и работаю в газете «Трибуна». Мое имя — Родерик Спен­сер. Мой отец живет там, в Бруксберге, — добавил он, указывая пальцем на юго-восток. — Вон там, за холмом, у реки. А сейчас я провожу здесь свой отпуск.

Он умолк и смотрел на Сюзанну, точно че­го-то ожидая от нее. Она понимала, что вежли­вость требует более или менее подробного от­вета с ее стороны. Она низко опустила голову, и лицо ее приняло выражение сконфуженного, растерянного и несчастного ребенка.

Снова наступило молчание, и опять моло­дой человек прервал его:

Вы меня простите за то, что я хочу вам сказать. Ведь вы очень молоды, не правда ли?

Не так уж я молода,— ответила Сюзан­на, оглядываясь по сторонам с таким видом, точно она помышляла о бегстве.— Мне уже почти семнадцать лет.

Вы совсем еще как-будто ребенок — и вместе с тем далеко не ребенок,— продолжал Родерик Спенсер искренним тоном, успокои­тельно подействовавшим на нервы Сюзанны.— Я бы сказал, что у вас были очень тяжелые переживания.

Сюзанна утвердительно кивнула головою, не поднимая глаз.

После небольшой паузы, молодой человек, несколько колеблясь, спросил:

Скажите правду... вы не убежали из до­му?

Сюзанна посмотрела на него, точно умоляя о пощаде.

Пожалуйста не спрашивайте меня,— только сказала она.

Я бы не стал этого говорить, если бы... если бы не знал...

Он умолк, точно подбирая подходящие сло­ва, а потом продолжал:

Видите ли, в нашем мире человеку дале­ко не легко прожить. На пути встречаешь не мало препятствий, и мне самому неоднократно случалось попадать в беду. Я всегда бывал рад, когда кто-нибудь протягивал мне руку помо­щи, и я хотел бы поступать точно так же по от­ношению к другому. Я нахожу, что мы обязаны хоть сколько-нибудь делать друг для друга... Не правда ли?

И его слова и его голос проникали в душу Сюзанны. Она закрыла лицо руками и дала во­лю долго сдерживаемым рыданиям. Молодой человек достал кисет с табаком и курительную бумагу, свернул сигарету и закурил. Через не­сколько минут Сюзанна вытерла слезы и пос­мотрела на него с пристыженным видом. Но тот, очевидно, понимал, что делается у нее на душе, и сочувствовал ей.

Ну, что, теперь легче стало? — сказал он.

Значительно легче,— ответила Сюзанна, и сама рассмеялась.— По-видимому, я более взволнована, чем сама отдаю себе в этом отчет.

Жалеете, что ушли из дому?

У меня нет дома. И живой я ни за что не вернусь туда, откуда я ушла.

В ее словах чувствовалась скрытая энергия, которая заставила молодого человека заду­маться. Он долго смотрел на кончик сигареты, затем спросил:

Куда вы направляетесь?

Правду сказать, я и сама не знаю, — ответила Сюзанна таким тоном, точно это не имело особого значения.

Родерик Спенсер покачал головой.

Насколько я понимаю,— сказал он,— вы даже не знаете, на какой шаг вы решились.

О, меня это мало тревожит! Я сильна и здорова, я сумею чему-нибудь научиться.

Он посмотрел на нее критическим взглядом, в котором таилось немного грусти.

Да... вы сильны...— сказал он.— Но не знаю, достаточно ли вы сильны...

Я никогда в жизни не болела,— прервала его Сюзанна.

Нет, я не то думаю... Впрочем, я и сам не знаю, что я думаю.

Скажите пожалуйста, до Чикаго очень трудно добраться?—спросила она.

До Цинциннати легче,— уклончиво отве­тил он.

Сюзанна решительно покачала головой.

Я не могу ехать туда.

Вы, значит, боитесь Цинциннати?

Нет... но я была там.

И они поймали вас и вернули домой? Сюзанна подтвердила кивком головы его

догадку. Очевидно, решила она, он очень умен, если так быстро умеет все угадывать.

Сколько у вас денег с собою? — спросил молодой человек довольно резко.

Ни одного цента,— ответила она.— Я забыла свой кошелек. А там было тридцать долларов.

Сразу было видно, что имеешь дело с ребен­ком. Только совершенно неопытный человек мог таким почтительным тоном говорить о столь жалкой сумме.

Я, право, отказываюсь вас понимать,— сказал Спенсер.— Давно вы уже здесь?

Я провела здесь весь день... с раннего утра.

И вы ничего не ели за все это время?

О, нет! Я нашла несколько яиц. У меня еще два яйца припрятано.

Два яйца!.. Ни друзей, ни денег... да еще женщина! И тем не менее она с такой отвагой смотрела в лицо будущему! Спенсер улыб­нулся, хотя слезы навертывались ему на глаза.

Вы никому не должны говорить, что ви­дели меня здесь,— поспешила добавить Сюзан­на.— Что бы вам ни рассказывали, ни в коем случае не выдавайте меня!

Хорошо, я вас не выдам,— ответил он, и Сюзанна сознавала, что может вполне на не­го положиться.

Мне нужно уйти отсюда и возможно дальше. Как только стемнеет, я двинусь в путь.

Куда?

Туда, к реке,— ответила Сюзанна, и гла­за ее заблестели.

К реке? А там что?

Право, не знаю,— ответила она почему-то ликующим голосом.

И вы не боитесь? — спросил он.

Чего? — в свою очередь, совершенно спокойно спросила Сюзанна.— Ничего, я как-нибудь проживу! Я, правда, молода еще,— продолжала она голосом, который показывал, что она не прочь быть более откровенной,— но я успела уже многому научиться!

А вы уверены, что не совершаете боль­шой ошибки, удирая из дому? — спросил Спен­сер.

Мне ничего другого не оставалось. Я со­вершенно одинока. Во всем мире у меня нет ни­кого... кроме...

Голос ее оборвался, румянец залил щеки, и она опустила глаза.

Я ничего плохого не сделала,— продолжала она,— а между тем они сказали, будто я опозорила их... и отдали меня одному человеку... а он... я никогда в жизни его не виде­ла раньше... и он...

Она хотела было продолжать, но у нее не хватило духу произнести эти ужасные слова.

Вы хотите сказать, что они силою отда­ли вас замуж за него? — ласково подсказал ей Родерик Спенсер.

Да,— ответила Сюзанна и вздрогнула. — Поэтому я убежала.

В ее лице было так много выразительности, что молодой человек не в состоянии был оторвать от него взгляда. В течение несколь­ких минут он не мог произнести ни слова. Хо­лодная дрожь прошла по его телу при мыс­ли о том, что эта женщина-ребенок перенесла, по всей вероятности, нечто жуткое. Чтобы влить в нее немного бодрости, он сказал пер­вое, что пришло ему на ум:

Когда это случилось?

Сюзанна посмотрела на него крайне изу­мленная.

Боже, это было лишь вчера ночью! — воскликнула она, точно ошеломленная этим открытием. — Только вчера ночью!

Вчера ночью! В таком случае, вы еще не успели далеко уйти.

Нет еще. Но я должна уйти. И я уйду! Я ничего не боюсь, кроме одного: что меня мо­гут вернуть.

Но вы ведь и понятия не имеете о том, что может случиться с вами... что вас ждет там, за рекой.

Ничто не может быть страшнее пережи­того,— сказала Сюзанна, и интонация голоса и выражение лица не оставляли никакого со­мнения в ее искренности.

Позвольте мне помочь вам,— попро­сил он.

Сюзанна колебалась.

Если хотите, то принесите мне чего-нибудь поесть. Тогда я эти два яйца оставлю на ужин. Или нет, на завтрак. Я не хочу, чтобы меня кто-нибудь видел, пока я не окажусь на значительном расстоянии отсюда.

Родерик Спенсер сейчас же встал.

Хорошо, я принесу вам чего-нибудь по­есть. Теперь четыре часа,—сказал он, доставая простые никелевые часы.— Мне нужно будет пройти около трех миль. Но обратно я поеду и, таким образом, вернусь часа через полтора... Я, может быть, придумаю за это время, чем бы помочь вам. Не нужно ли вам еще чего-нибудь?

Нет, ничего, спасибо. Впрочем... если вам не трудно будет, захватите с собою кусо­чек мыла.

А полотенце?

И полотенце, — согласилась она.— Я отошлю его вам, как только устроюсь где-нибудь.

Боже, какой вы ребенок и какой честный ребенок! — воскликнул он и расхохотался. — До свидания! — сказал он.— Я пойду быстро.

Он протянул ей руку, и она с готовностью пожала ее.

Я даже рада теперь, что вы меня пойма­ли здесь,— сказала она.— Но мне бы не хоте­лось причинять вам хлопот. Я никому никогда не позволяла что-нибудь делать за меня.

А я никогда еще не испытывал такого большого удовольствия, оказывая кому-ни­будь услугу,— ответил он и низко поклонился, чтобы скрыть улыбку, невольно пробежав­шую по его лицу.

Сюзанна с ноющей болью в сердце глядела ему вслед. Снова весь мир опустел. Этот моло­дой человек напомнил ей, что на свете суще­ствуют люди с добрым сердцем. Но... возмо­жно, что и он иначе отнесся бы к ней, если бы он знал. Нет, этого не может быть! Такие, как он, как тетя Салли, не верят, будто бог прика­зывает людям делать гадости. Но, опять-таки, если бы он знал о том, кто была ее мать... что она была отверженной в глазах общества... воз­можно, тогда он переменил бы свое мнение о ней. Нужно постараться как можно скорее уйти подальше отсюда, нужно найти других людей, чтобы они во многом отличались от тех, среди которых она провела всю жизнь.

Сюзанна вернулась к деревцу, под которым она сидела, и уставилась на примятую траву— на то место, где сидел недавно незнакомец. Он был человек из большого города... как Сам Райт... Но какая огромная разница была между этими людьми! Мужчина с таким сердцем ни­когда не мог бы жениться... если с этим сло­вом связано то, что выпало на ее долю. Такие люди, как дядя Джордж и дядя Зик, вот кому необходимо жениться... Недаром же они так обошлись с нею.

Сюзанна не помнила, сколько времени она просидела, грезя наяву. Внезапно она снова услышала вдали ту же арию из «Риголетто». Она вскочила и стала прислушиваться, слегка склонив голову на бок. Пение прекратилось, и сердце ее бешено заколотилось. Спустя нес­колько минут она увидела, что Родерик Спен­сер поднимается по тропинке, приближаясь к огромному валуну. Его взгляд, его веселая улыбка, его выразительное лицо — все это при­вело ее в восторг.

О, как я рада, что вы вернулись! — воскликнула она.

Молодой человек стал подниматься наверх, и Сюзанна заметила, что у него за плечами ви­сит тяжелый мешок.

Пусть вас не пугают размеры моего ме­шка,— сказал он, уловив ее удивленный взгляд.— Я вместе с вами поужинаю... если вы разрешите мне остаться здесь. А потом вы возьмете с собою, что захотите... если вам будет угодно.

Добравшись до верхушки валуна, он остановился, чтобы перевести дыхание. Сейчас они стояли и смотрели друг на друга в упор.

Однако, и высокая же вы для своих лет! — заметил он, с восхищением оглядывая Сюзанну.

Сюзанна расхохоталась и ответила:

Обождите еще несколько лет, и я вас до­гоню.

Она была так хороша в эту минуту, что Спенсеру хотелось сказать ей об этом. Но он тотчас же подумал, что это значило бы злоупо­треблять ее затруднительным положением, благодаря которому она очутилась, в сущно­сти, в его власти.

Ну, где прикажете накрыть на стол?— спросил он.— Я голоден, как волк. А вы... Бо­же, вы, наверное, умираете с голоду! Я далеко не уверен в том, что принес те вещи, которые вам понравятся. Но, право, я сделал все, что было в моих силах. Я буквально опустошил бу­фет и кладовую. Я унес все, что только можно было унести.

Он опустил мешок на траву и стал развязы­вать его. Раньше всего он достал скатерть, и Сюзанна захлопала в ладоши:

Боже, какой шик!

Я не принес салфеток,— шутливо-серьез­ным тоном сказал Родерик Спенсер.— Но мы можем воспользоваться краями скатерти.

Он вынул из мешка два ножа, две вилки, большую ложку и солонку.

А вот главное произведение моего искус­ства!— воскликнул он, доставая пару жареных цыплят.

За этим последовала банка с вареньем, за­тем бумажный кулечек с холодной жареной картошкой и, наконец, огромная горбушка чер­ного хлеба и кусок сливочного масла.

Что скажут ваши, когда обнаружат по­добное опустошение? — воскликнула Сюзанна, глядя с некоторым смущением на такое изоби­лие.

Родерик Спенсер весело расхохотался.

О, не беспокойтесь! Они всегда считали меня немного сумасшедшим,— с тех пор, как я поехал в город учиться и остался жить там, вместо того, чтобы заняться хлебопашеством.

Наконец, он достал последний предмет из мешка — большую стеклянную банку с туго привинчивающейся металлической крышкой. Банка была полна молока.

Воображаю, как вы изголодались,— сказал он.— Раньше всего выпейте вот это,— сказал он, протягивая ей банку.

Прохладное густое молоко доставило Сю­занне огромное удовольствие, и только опо­рожнив банку почти наполовину, она заста­вила себя оторвать ее от своих губ.

Боже, как это вкусно! — воскликнула она и добавила: — Я надеюсь, что у вас больше нет ничего в мешке?

Кажется, ничего,— ответил Спенсер.— Впрочем, вот вам полотенце, а в нем завернуто мыло. И еще три плитки шоколада. В случае нужды, им можно питаться три-четыре дня, так что вы ни в коем случае не оставляйте его здесь. Да вот еще я захватил с собой простое ситцевое платьице.

А это для чего?

А я думал, что вам не мешало бы надеть его поверх вашего платья... Вы тогда не будете обращать на себя внимание... если случится по­пасть в общество людей.

Какая чудесная мысль! — сказала Сю­занна, тронутая его предусмотрительностью.

Родерик Спенсер разложил скатерть, разре­зал цыпленка, открыл банку с вареньем и толь­ко тогда обратился к Сюзанне:

Пожалуйте, все готово! Приступим к делу!

И он показал ей пример, которому она охотно последовала. Они сидели на траве, скре­стив ноги, шутили, смеялись и ели, и снова шу­тили, и снова смеялись, пока на небе не стали показываться звезды.

Сюзанна растянулась на траве и, опершись на локоть, слушала рассказы Спенсера о жизни в Цинциннати, о работе журналиста и так да­лее. Сумерки перешли в полумрак, а затем в ба­гровый мрак.

Как только покажется луна, мы отпра­вимся в путь,— сказал Родерик.

Сюзанна с грустью подумала о том, что скоро придется расстаться с ним. Как скучно снова будет, как тоскливо, когда он уйдет!

Я вам не сказала, как меня зовут,— начала она.

А я вам повторю мое имя, — шутя отве­тил он. — Родерик Спенсер.

Я помню,— уверила его Сюзанна.— Я никогда не забуду... Меня зовут Сюзанна Ленокс.

А как была ваша фамилия раньше... до того?

Он не докончил фразы и умолк.

До чего? — в изумлении спросила Сю­занна и, видя, что он молчит, воскликнула: — О, меня зовут Сюзанна Ленокс и так всегда бу­дут звать. Это фамилия моей матери.

Родерик Спенсер проклинал себя за то, что имел глупость завести разговор на эту тему.

Моя мать не позволила никому жениться на ней, — продолжала Сюзанна, решившая быть откровенной до конца, так как ласковое обращение этого человека не допуска­ло обмана. — Говорят, будто она была обесче­щена. Но я этого не понимаю. Я уверена, что она не хотела так низко пасть и потому не по­зволила никому жениться на ней.

Родерик Спенсер был немало озадачен этой тирадой. Он чутьем догадывался, что не сле­дует задавать слишком много вопросов. Но выражение глаз Сюзанны говорило, что она ждет его ответа, как приговора.

Мне достаточно посмотреть на вас, что­бы убедиться в том, что ваша мать была хоро­шей женщиной,— сказал он.— А теперь давай­те говорить о вашем... о вашем бегстве. Я ду­мал о том, что бы такое предпринять.

Вы хотите помочь мне?

Помочь вам? Я за счастье почту сделать все, что смогу. Я даже выработал маленький план и хочу предложить вам следующее. Вы го­ворите, что не можете ехать пароходом?

Нет. Меня там знают. Я из... из Сэдэрланда.

Вы мне доверяете, не правда ли?

Да.

В таком случае, слушайте внимательно. Вообразите, что я ваш старший брат. Хорошо?

Хорошо.

Я возьму вас с собой в Цинциннати и по­мещу вас в моем пансионе, как сестру. Затем я постараюсь найти вам какую-нибудь рабо­ту... и вы сумеете сами заботиться о себе.

Но это значит, что я причиню вам много хлопот и беспокойства!

Ничего подобного. Не больше хлопот и беспокойства, чем я причинил моим друзьям, когда пустился в свет.

Так как она не отвечала, он добавил:

Что же вы молчите? О чем вы думаете? Я не вижу вашего лица.

Я думала о том, как вы добры. Родерик Спенсер рассмеялся, немного скон­фуженный.

Подобное обвинение мне редко прихо­дится выслушивать,— ответил он.— Как у боль­шинства людей, во мне много и хорошего и плохого. Но, я бы сказал, и того и другого в небольшом количестве. Мне кажется, что я действую, главным образом, импульсом. Сей­час речь идет о том, как доставить вас в Цин­циннати. Ехать сегодня вечером я не могу. Взять вас домой на сегодня — тоже нельзя, так как я не слишком доверяю моим родным. Они будут невысокого мнения обо мне и о вас. Опять-таки, я не рискую отвести вас куда-нибудь на ферму по соседству, так как там вас, того и гляди, проследят.

Нет, нет, только не это! — воскликнула Сюзанна, которую одна лишь эта мысль приве­ла в ужас.— Меня никто не должен видеть,— добавила она.

Мы отправимся прямиком к реке, я раз­добуду там лодку и перевезу вас в Каррольтон. Там есть маленький отель. Я могу вас оставить там...

Нет, нет, я не хочу в Каррольтон,— прервала его Сюзанна.— Мой дядя продает там свои товары, и его многие знают. А если в сэдэрландских газетах будет что-нибудь напе­чатано про меня, то и в Каррольтоне догада­ются.

Нет, я этого не думаю. Мы постараемся держаться подальше от центра города. Мы разыграем с вами фермеров, у которых телега сломалась по дороге. Это единственный план, который представляется мне выполнимым.

Он, очевидно, был прав, но почему-то Сю­занна ни за что не соглашалась. Он стал дипло­матично допытываться и понял, что она не хо­чет быть ему в тягость.

Но это смешно! — воскликнул он.— Я ни за что в жизни не отказался бы от того приклю­чения, которое выпало мне сегодня на долю.

В конце-концов Сюзанна вынуждена была уступить, так как в небе показалась уже луна, а другого плана она придумать не могла. Было решено, что его зовут Боб Питере, а она — его сестра Кейт, что они возвращаются с фермы, расположенной близ города Мильтона, за хол­мами штата Кентукки. Они вместе уложили вещи в мешок, а два яйца, которые Сюзанна не успела съесть, завернули в бумагу и осторожно опустили в банку из-под молока. Затем они медленно стали спускаться, стараясь не про­изводить шума, боясь, как бы кто-нибудь не услышал их шагов.

Через несколько минут они находились уже у подножия холма. Пройдя немного вдоль бе­рега ручья, Спенсер нашел свою лошадь в том же месте, где он оставил ее. Молодой человек усадил Сюзанну, затем сел сам и, посоветовав спутнице крепко держаться за него, тронул лошадь.

Они продвигались медленно, стараясь, no-возможности, не отклоняться от реки и держа направление на юг. По прошествии некоторого времени Родерик Спенсер спросил, не поворачи­ваясь:

Вы когда-нибудь думали о сцене?

Я никогда в жизни не видела настоящей сцены,— призналась Сюзанна.— Но мне очень хотелось бы посмотреть. Как только предста­вится возможность, я непременно пойду в театр.

Я не то хотел сказать. Вы думали когда-нибудь о том, чтобы пойти на сцену?

Нет,— ответила Сюзанна.

Такая смелая мысль была невозможна в уз­кой клетке мещанской морали и ложной рес­пектабельности маленького городка.

Я мечтаю стать современным драматур­гом,— продолжал Родерик Спенсер.— Было бы забавно, не правда ли, если бы я когда-нибудь написал драму, а вы играли бы в ней главную роль. Я убежден почему-то, что из вас вышла бы хорошая актриса. И я так думаю, что вы то­же придете рано или поздно к этому заключе­нию, когда побываете больше среди людей.

О, я никогда этому не поверю! — ответила Сюзанна.— Как я могу надеяться, что из меня что-нибудь выйдет, когда... когда никто не захочет принять меня.

Я понимаю, что вы хотите сказать и что вы должны переживать,— сказал Спенсер, глу­боко тронутый ее словами.— Я переживал то же, когда впервые попал в город. Мне казалось, что никогда ничего не добьюсь, так как я счи­тал всех умнее себя. Но я вскоре убедился, на­сколько абсурдно так мыслить. На свете есть достаточно работы для каждого. Не надо ни на минуту забывать, что все те, которые достигли вершин, начали в свое время с самых низов. И в таком же положении находимся мы с вами.

Сюзанне очень польстило это «мы», и она была чрезвычайно признательна Родерику за это. Тем не менее, она оставалась при своем убеждении.

Нет, не думаю, чтобы я могла иметь какой-нибудь шанс на этом поприще,— возразила она.— Никто не захочет иметь дела со мною.

О, полноте! — рассмеялся Спенсер.

Как абсурдна была эта мысль, будто в теа­тральном мире кто-нибудь станет интересо­ваться тем, кто она и что она, каково было ее про­шлое и каково ее настоящее!

Незачем вам об этом беспокоиться. На сцене вам никто не будет задавать вопросов, за исключением разве лишь одного: умеете ли вы играть? Сумеете ли вы справиться с этой ролью? Вот и все.

В таком случае, размышляла Сюзанна, сце­на и есть тот мир, о котором она грезила, тот мир, в котором живут люди, не имеющие ниче­го общего с жалким прозябанием в Сэдэрланде, люди, которые не прочь будут потесниться, чтобы оставить место для нее. Она вся затрепе­тала под действием его слов, и сердце ее ра­достно забилось. Тихим, напряженным голо­сом она промолвила:

Я хочу попытаться. Я уверена, что су­мею чего-нибудь достигнуть. Я буду работать. О, как я буду работать! Я готова делать, что угодно!

Это я понимаю! — воскликнул Спен­сер.— Вот это так, по-моему! Очевидно, в вас таится достаточно силы и энергии.

После этого Сюзанна очень мало говорила. Все ее помыслы были заняты так неожиданно выпавшим на ее долю приключением. Если бы Родерик Спенсер сумел заглянуть в ее душу, он был бы изумлен и немало встревожен тем, ка­кую бурю вызвали в ней его речи.

Они снова достигли самого берега реки, где на них тотчас же набросились мириады моски­тов. Родерик при этом заметил:

Я никак не могу понять, почему эти ма­ленькие кровожадные чудовища выбирают именно места, отдаленные от жилья и от чело­веческой крови, которой они так жаждут?

Через некоторое время болотистый бе­рег перешел в сухой песок, и здесь оказалось уже меньше москитов. Спенсер спешился и отправился искать лодку. Он предупредил Сюзан­ну, на попечении которой оставил лошадь, что, возможно, не так скоро вернется. Впрочем, он не боялся, что она будет тревожиться, так как успел убедиться, что в ее натуре нет робости. Тем не менее ему было неприятно оставлять ее одну во мраке, где все же было достаточно све­та, чтобы ее мог заметить какой-нибудь ночной двуногий хищник.

Приблизительно через час он вернулся в ма­ленькой лодочке, взятой на мельнице, непода­леку от Бруксберга. Спенсер привязал лошадь среди деревьев, где тень была особенно густа, усадил Сюзанну в лодку и сильными, размерен­ными взмахами весел направил лодку против течения. Луна плыла высоко в небе и заливала черную реку волшебным светом.

Вы, может быть, споете что-нибудь? — попросил он.

Сюзанна ни минуты не колебалась и запела одну из простых, хорошо знакомых ей груст­ных песен, составлявших репертуар сэдэрландских девушек. Она пела тихо, задушевным ме­лодичным голосом, и Спенсер сказал ей, что все это происходит точно во сне. Девичий голос пел о любви, весла ритмично ударялись об ук­лючины и рассекали воду музыкальным пле­ском. Река, замкнутая среди крутых холмов, сверкала под серебристыми лучами луны, и легкий ветерок время от времени проносился над лодкой.

Сюзанна умолкала, но ее спутник снова и снова упрашивал ее петь еще, и она пела и пе­ла. А когда вдали показались огни каррольтонской пристани, Сюзанна вздохнула, и почти од­новременно с нею вздохнул молодой человек, сидевший напротив нее.

А теперь, как только представится случай, вы должны будете спеть мне эту арию из опе­ры,—сказала Сюзанна.

Из «Риголетто»? Хорошо. Но там гово­рится о том, как женщины непостоянны и «склонны к измене, как ветер мая...». Но ведь не все женщины таковы, не правда ли?

Иногда мне кажется,— задумчиво отве­тила девушка,— что все люди «склонны к изме­не, как ветер мая». И в смысле любви и во всех других отношениях.

Спенсер громко рассмеялся и сказал:

Добавьте: за исключением тех людей, которые избегают любви.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Спенсер некоторое время держался поближе к берегу Кентукки, чтобы избежать сильного течения реки в том месте, где она сливается с рекою Огайо близ Каррольтона. Вскоре за­маячили огни пристани, невдалеке от кото­рой— шагах в ста, не больше — находилась го­стиница. Было уже за полночь, и, конечно, все в городке спали крепким сном.

Родерик принялся барабанить кулаками, и ему удалось, наконец, добудиться владельца гостиницы. В дверях показался босой человек со свечой в огромной жилистой руке. Он был невероятно длинный и тощий, а огромная голова его была покрыта жесткими рыжеватыми волосами. Грязная холщевая сорочка и грязные панталоны из того же материала служили, оче­видно, одинаково и днем и ночью. Его неве­роятно крупные ноги были совсем плоские, а на пальцах красовались неимоверной величины мозоли.

Какого дьявола!..— начал было владе­лец гостиницы, но вдруг заметил Сюзанну и проворчал: — Прошу прощения, мисс.

Родерик Спенсер стал выкладывать заранее приготовленную историю. Хозяин выслушал и пальцем показал на книгу для записей гостей, лежавшую на столике. Родерик вывел забавны­ми каракулями: «Кейт Питере из Мильтона, в штате Кентукки».

Владелец гостиницы направился к лестнице, кинув по пути Сюзанне:

Пойдемте за мною.

Одну минутку,— сказал Родерик.

Он отвел «свою сестру Кейт» в сторону и тихо дал ей следующие наставления:

Я вернусь завтра, точно не знаю когда, и мы с вами двинемся в путь. На всякий случай предупреждаю, не вздумайте беспокоиться, если меня завтра не окажется здесь. Только будьте уверены, что это не по моей вине. И ждите меня.

Сюзанна кивнула головой и посмотрела на него глазами, светившимися доверием и при­знательностью.

Кроме того,— быстро продолжал Спен­сер,— я оставлю вот это на ваше попечение.

Сюзанна увидела, что он протягивает ей, и инстинктивно отдернула руки и спрятала их за спиною.

Не будьте глупышкой,— с добродушной нетерпеливостью сказал молодой человек. — По всей вероятности, вам не придется восполь­зоваться содержимым этого кошелька. Но если что-нибудь случится, то эти деньги вам очень и очень пригодятся. А потом вы сумеете мне их вернуть, когда устроитесь.

Он взял ее руку и вложил в нее кошелек. Сю­занна не находила слов для возражения и не стала упорствовать. Она даже не поблагодари­ла его и только посмотрела на него взглядом, который говорил красноречивее слов. Родерик Спенсер импульсивно подошел к ней вплотную и поцеловал в щеку.

До свидания, сестричка! — громко ска­зал он и вышел за дверь.

Сюзанна не покраснела от его поцелуя. Наоборот, она побледнела и глядела вслед Ро­дерику с таким видом, с каким человек, очутив­шийся в темном погребе, смотрит на послед­нюю догорающую спичку.

Пожалуйста сюда, мадам! — нетер­пеливо окликнул ее владелец гостиницы.

Сюзанна вздрогнула, но сейчас же поверну­лась и пошла следом за ним по скрипучей лест­нице.

Вот эта комната стоит полтора доллара в день,—сказал он.— Но у нас есть еще комна­ты по доллару.

В таком случае, я возьму ту, которая стоит доллар.

Хозяин колебался.

Гм! — проворчал он, наконец.— Дела сей­час неважные, и комнаты пустуют. Так и быть, уступлю вам эту за доллар.

О, спасибо!.. Но если эта комната стоит больше...

Да уж ладно,— снова проворчал хо­зяин.— Другие комнаты такие, что не подойдут для дамы. А кроме того,—добавил он с лука­вой усмешкой, от которой его лицо стало еще более уродливым,— пришлось бы будить моих двух сынков, будь они прокляты, а я предпочел бы иметь дело с осиным гнездом, чем с ними. Свечу я вам оставлю,— сказал он на прощание.

Как только Сюзанна осталась одна, она за­дула свечу и подбежала к окну. Она увидела лодку, в которой сидел Спенсер, и, быстро зас­ветив свечу, снова вернулась к окну и замахала белой салфеткой, которую по дороге сорвала со столика. Ей показалось, что одно из весел поднялось кверху, точно в ответ на ее сигнал, но она не была уверена в этом. Она не отходила от окна, пока лодка не скрылась, потонув в не­проглядной мгле.

Сюзанна нашла мыло и полотенце и приня­лась тщательно умываться. Затем она распу­стила волосы, расчесала их, насколько это мо­жно было сделать без гребня, и снова заплела косы. Постель была жесткая, но, по крайней мере, чистая. Едва Сюзанна опустила голову на подушку, как уснула крепким сном. Она про­снулась, услышав стук в дверь и голос, преду­преждавший, что завтрак подходит к концу, а потому не мешало бы ей поторопиться.

Сюзанна присела, натянула один чулок, а потом снова упала на подушку и немедленно уснула. А когда она открыла глаза, солнце уже стояло высоко на небе и было наверное, после двенадцати. Она быстро оделась, умылась, сно­ва причесала волосы и заплела их на затылке, чтобы казаться более взрослой. Затем она спу­стилась вниз, чувствуя невероятный голод.

Столовая была насыщена всеми ароматами кухни, среди которых преобладал запах подго­ревшего сала. По-видимому, уже шли приготов­ления к обеду. Девушка в синей ситцевой юбке и в залитой соусом блузке посадила ее за один из столиков и сказала:

Сейчас придет обедать один джентль­мен, и я вас посажу вместе. Насколько мне известно, он не кусается, а потому нет никакой надобности пачкать два стола.

Против таких аргументов нечего было воз­разить, и Сюзанна оказалась напротив полного пожилого джентльмена с длинными волосами и с лицом, напоминавшим спившегося актера или проповедника. В нем можно было сразу узнать одного из тех вечных скитальцев, кото­рые приезжают в маленькие городки либо со всевозможными труппами, либо продают па­тентованные медикаметны, либо же показы­вают всякие фокусы на перекрестках улиц. Сю­занна некоторое время исподтишка наблюдала за ним, но так как он это заметил, она опустила глаза на тарелку и принялась за обед.

Когда подали, наконец, кофе с яблочным пирогом, незнакомец сделал попытку завязать беседу.

Жарко сегодня, — сказал он.

Да, довольно жарко,— согласилась с ним Сюзанна и впервые осмелилась посмот­реть на него в упор.

Добрые глаза и такой необычайно красивый лоб, что взор невольно задерживался на нем. Каков бы ни был характер этого человека, ка­кового бы ни было его положение в обществе, не могло быть никакого сомнения в том, что он исключительно умен.

Вот надоедливые мухи! — продолжал он.— Хотя, по сравнению с Австралией, это су­щие пустяки. Там мухи невероятной величины, и кусаются они, как собаки. Каждую муху надо снимать рукой, и каждая уносит с собой кусок кожи. Туземцы смеялись над нами, когда мы пытались отогнать этих страшных насекомых.

У незнакомца были приятные непринужден­ные манеры, свойственные человеку, свыкше­муся со всякими людьми во всем мире и со все­возможными поворотами колеса фортуны. Сю­занна молчала и только внимательно слушала.

В настоящее время я занимаюсь театраль­ным делом. Я когда-то был клоуном, но, признаюсь, клоун из меня был прескверный. Сейчас у меня есть собственная труппа; Если вы еще долго думаете оставаться здесь, то не­пременно приходите навестить наш пловучий театр. Он стоит тут неподалеку, у пристани. Да­же из окна видно. Приходите и тащите с собою ваших родных.

Благодарю вас,— сказала Сюзанна, за­бывая свой акцент и роль простой деревенской девушки. — Но я думаю, что завтра меня уже здесь не будет.

На лице незнакомца выразилось невероят­ное изумление. А так как он не скрывал этого, то Сюзанна почувствовала ужасную неловко­сть. Ей стало ясно, что этот человек прини­мает ее не за ту фермерскую девушку, за которую она выдавала себя. Его глаза — правда, добрые — были очень проницательны.

Сюзанна не докончила пирога и поспешила наверх в свою комнату.

На пороге она вспомнила про кошелек, оставленный ей Родериком Спенсером. Она по­ложила его,— она хорошо это помнила,— рядом со своим узлом на столе, но сейчас там кошелька не было.

«Наверное я засунула его под подушку», вслух произнесла она, и звук собственного го­лоса сильно испугал ее.

Сюзанна посмотрела под подушку, потом стала искать по всей комнате, которая, между прочим, еще не была убрана. Она даже встряхнула простыню и одеяло,— кошелька нигде не было.

Сюзанна села на край постели и, сложив ру­ки на коленях, смотрела в упор на то место, где недавно лежал кошелек,— его кошелек, остав­ленный на ее попечение. Как же она теперь смо­жет смотреть ему в глаза? Что он подумает о ней, узнав, что на нее нельзя положиться, да­же когда речь идет о таких пустяках? И какая черная неблагодарность за его ласку! Что же теперь ей делать? Поговорить с хозяином го­стиницы, поднять шум и привлечь к себе всеоб­щее внимание? Но разве это поможет? Разве это вернет ей украденный кошелек, взятый, воз­можно, самим же владельцем гостиницы?

Снова к ней постучались и позвали к ужину, по Сюзанна отказалась под тем предлогом, что ей нездоровится. Она опять начала шарить по всей комнате, потом отдохнула несколько ми­нут и сызнова принялась искать по всем угол­кам. Наконец, она подошла к окну и стала смо­треть на небо и на землю, над которой сгуща­лись сумерки. Туг она случайно обратила вни­мание на пловучий театр, расписанный яркими красками и пестро убранный. У носа судна стоял человек,— Сюзанна тотчас же узнала в нем своего визави за обедом. Он курил сейчас сигару. Она заметила, что он смотрит на нее и подумала, что он, возможно, видел, как она, точно угорелая, металась по комнате. Из каю­ты пловучего театра вышла какая-то женщина и стала рядом с ним. Как только он отвел взгляд от ее лица, Сюзанна поспешила опу­стить шторы и осталась совершенно одна, не­терпеливо поглядывая время от времени на медленно подвигавшиеся стрелки часов.

Лишь к утру она уснула, но проснулась с ка­кой-то тупой болью в душе, точно ожидая чего-то страшного. То она с ужасом думала о том, что вот-вот приедет Спенсер, а в следующую минуту с радостью рисовала себе его возвраще­ние. Несколько раз ее звали к завтраку, но Сю­занна чувствовала, что не в состоянии будет проглотить ни одного кусочка. Что же будет с нею, если он не вернется? Она снова начала ша­рить по комнате, все еще на что-то надеясь, и каждый раз ее ждало к концу ужасное разочаро­вание.

Часов в двенадцать пришла горничная и принесла ей письмо. Сюзанна быстро вскры­ла его дрожащими руками и прочла:

«Я только было вернулся к моей лошадке и хотел сесть на нее, как она чего-то испугалась, ударила меня копытом и, по-видимому, перело­мила мне ногу. Я советую вам сесть в поезд и поехать в Цинциннати, а когда устроитесь где-нибудь в пансионе, го дайте мне немедлен­но знать. Я приеду через несколько недель. Но ­вы не беспокойтесь. Я написал бы больше, если бы мог писать. Верьте мне, что все будет хоро­шо... У вас много отваги и смышлености, и я помогу вам одержать, победу над жизнью...»

Сюзанна держала в руке письмо без подпи­си и, усевшись у окна, долго сидела, не шевеля ни одним мускулом. Потом она встала и напра­вилась к пловучему театру. На корме находи­лось несколько человек, о чем-то споривших. Сюзанна смотрела только на человека, с кото­рым она познакомилась за обедом. Лицо у него с было вспухшее, глаза налиты кровью, но, тем не менее, он излучал из себя беспечность и добродушие. Не спуская глаз с воды, Сюзан­на сказала:

Можно мне поговорить с вами?

Конечно, мадам, — быстро ответил он, снимая старую соломенную шляпу с пестрой грязной лентой.— В чем дело? — добавил он, и в голосе его Сюзанне послышалась глубокая симпатия.

Не согласитесь ли вы одолжить мне два доллара, с тем, чтобы позволить мне отрабо­тать эту сумму?

Он пристально посмотрел на нее и спросил:

А зачем вам два доллара? Чтобы упла­тить в гостинице, так, что ли?

Сюзанна утвердительно кивнула головой.

Это значит, что он не вернулся?

Он сломал себе ногу, — ответила Сю­занна.

Ага! — Его голос звучал вежливо и со­чувственно, но, вместе с тем, видно было, что он не верит Сюзанне.

А петь вы умеете? — вдруг спросил он.

Немного.

Он стоял, засунув руки глубоко в карманы, а потом быстрым движением протянул ей двух­долларовую кредитку.

Идите, уплатите по счету и тащите сюда свои вещи. Мы в самом скором времени соби­раемся двинуться дальше.

Спасибо,— ответила Сюзанна.

Она вернулась в отель, собрала свои вещи, спустилась вниз и подошла к столу клерка.

Мистер Гемпер только-что вышел,— сказала горничная, показываясь в дверях.

Я хотела только уплатить за свою ком­нату, — сказала Сюзанна и положила два дол­лара на стол.

А вы разве не будете ждать вашего... ва­шего брата?

Нет, он не приедет. Он вдруг заболел. До свидания.

До свидания. Как это ужасно, когда че­ловек неожиданно заболевает!

До свидания, — повторила Сюзанна, на­правляясь к выходу.

Она не видела кривой усмешки на некраси­вом лице горничной. Впрочем, Сюзанна оста­лась бы совершенно равнодушной к этому, если бы даже видела. Она чувствовала, что вступила в бой со всем миром, вооружившимся против нее. Она уже успела отрешиться от бояз­ни перед тем, что подумают о ней, что скажут про нее люди, до которых ей ровно никакого дела не было.

Сюзанна направилась к пловучему театру, и ее новый знакомый, дожидавшийся ее, помог ей подняться на палубу. Он вскочил туда сле­дом за нею и тотчас же стал помогать кормче­му проталкивать лодку на середину реки.

Через некоторое время он вернулся и застал Сюзанну все на том же месте.

Ну-с,— начал он, закуривая сигару, — теперь нам предстоит тихий и спокойный путь. Не мешало бы нам с вами ближе познакомить­ся, не так ли? Как вас зовут?

Сюзанна покраснела и колебалась, не зная, что ответить.

В гостинице я была записана под именем Кейт Питерс,— сказала она.— Этого недоста­точно?

Ни в коем случае! — воскликнул ее но­вый знакомый. — Вам необходимо имя, кото­рое запечатлевалось бы в памяти. Скажем... ну, скажем, Лорна, Лорна Саквиль. Вот это краси­во! Лорна Саквиль! Гениальная мысль! Вы не находите?

Да,— согласилась Сюзанна.— Но разве это может иметь какое-нибудь значение?

Это имеет огромное значение, могу вас уверить. Вы теперь стали членом странствую­щей труппы, и ваше имя должно заставить лю­дей предвкушать что-то исключительно инте­ресное. Это вроде аромата, которым блюдо возвещает о себе. Вы должны помнить, доро­гая, что ступили за пределы скучного и реаль­ного мира и теперь находитесь в царстве идеа­лов и грез.

Из каюты, расположенной где-то в глубине судна, послышались голоса — один мужской, другой женский,— обменивавшиеся сочной бранью и упреками.

Антрепренер Сюзанны расхохотался.

Вы, может быть, хотите спросить, при чем тут идеалы и грезы? Ха-ха-ха! Но все же, я вам говорю истинную правду... Или же это так или иначе должно быть правдой. Кстати, не мешает вам знать, что это судно носит гром­кое название «Пловучего дворца Мельпоме­ны». А меня зовут Роберт Берлингэм.

Он улыбнулся и протягивая руку Сюзанне, сказал:

Очень рад познакомиться с вами, мисс Лорна Саквиль! Смотрите, не забудьте своего имени!

Сюзанна могла только ответить ему такой же ласковой и такой же искренней улыбкой.

А теперь мы пойдем знакомиться с ос­тальными членами труппы — с остальными «звездами», так как в «Пловучем дворце», надо вам знать, участвуют только звезды.

Над входом в каюту висел ситцевый полог, натянутый на проволоку. Берлингэм отдернул его в сторону, и Сюзанна увидела комнату, фу­тов в тридцать длиною, двенадцать в ширину и едва ли больше шести вышиною. Меж двух рядов узких скамей, занимавших всю комнату, шел узкий проход, а в противоположном конце находилась эстрада, в середине которой стояла сейчас переносная железная плита. Какая-то женщина в открытой блузе, в нижней юбке, с туфлями на босу ногу возилась у плиты, а у самой рампы сидела другая женщина в синем матросском костюме, далеко не первой свеже­сти, и болтала ногами. Под ними сидели на ска­мье двое мужчин в фланелевых сорочках.

Роберт Берлингэм направился к ним и, ша­гая по узкому проходу, крикнул:

Леди и джентльмены, позвольте вам представить последнее ценное прибавление к нашей труппе. Мисс Лорна Саквиль, знамени­тая исполнительница народных баллад!

Мужчины лениво повернулись и посмотре­ли на Сюзанну. Берлингэм украдкой бросал взгляды на женщину, возившуюся у плиты. Она была средних лет, очень полна, с грязновато-рыжими волосами, а во рту у нее блестели зо­лотые зубы.

Мисс Анстретер — мисс Саквиль,— ска­зал Берлингэм.

Женщины обменялись поклонами, при чем мисс Анстретер кинула Сюзанне злобный взгляд, еще больше исказивший жирное, обрюзгшее лицо.

Мисс Конимор — мисс Саквиль,— про­должал Берлингэм, глядя на другую, более молодую женщину, сидевшую на краю эст­рады.

Мисс Конимор тоже была «искусственной» блондинкой, но ее волосы, должно быть, более охотно поддавались действию химического вещества, изменившего их цвет, чем у старшей женщины. В результате, мисс Конимор была золотисто-рыжей, в отличие от грязновато-рыжих волос мисс Анстретер. Личиком она по­ходила на ребенка, и, очевидно, она в свое время была очень красива. Возможно даже, что это было совсем недавно. Но теперь уже появи­лись морщинки, а в глазах мелькало что-то ко­варное, как это всегда бывает у большинства женщин с крашеными волосами. По всей ве­роятности, некогда красивые зубы тоже быстро шли следом за ее увядающей красотой, о чем свидетельствовало с полдюжины золотых пломб спереди. Встретив на себе взгляд Сюзан­ны, мисс Конимор довольно дружелюбно кив­нула ей.

Помилуй нас бог! — смеясь, сказала она, обращаясь к Берлингэму.— Неужели вы хоти­те, чтобы нас всех арестовали за кражу детей?

Берлингэм засмеялся было в ответ, но вдруг прервал свой смех и с каким-то ощущением не­ловкости посмотрел на Сюзанну.

О, пустяки! — сказал он, делая вырази­тельный жест рукой, но интонация его голоса говорила о том, что он далеко не уверен в сво­их словах.

Он раза два затянулся сигарой, а затем представил Сюзанне мужскую часть труппы — Эльберта Эшвиля и Грегори Темпеста. Оба они принадлежали к тому роду людей, которых пу­блика окрестила «артистами погорелого теа­тра». Черные крашеные волосы Эшвиля были разделены ровным гладким пробором в самой середине головы. Серебристо-серые волосы ми­стера Темпеста находились в поэтическом бес­порядке и падали на лоб завитушками. Эшвиль был склонен к полноте, Темпест же был высок и тощ, а его глаза яснее слов говорили о том, что он непроходимый сентиментальный осел.

А теперь, мисс Саквиль, мы пройдем на палубу и поговорим с вами о деле,— сказал Берлингэм. — Кстати, что у вас на обед, Вайолет?

Та же гадость, что и всегда,— ответила мисс Анстретер, вытирая кухонным полотен­цем пот с лица и плеч.— Солонина с бобами и картошкой.

Ничего, воспрянем духом! Завтра или послезавтра будет лучше!

Я уже слышу то же самое с первого дня нашего турне.

Ради бога, перестаньте ворчать, Вайя,— тихо произнес Эшвиль. — Вечно вы огрызае­тесь!

Сюзанна вышла на палубу следом за Берлингэмом. Пока тот беседовал с кормчим, ко­торого он звал Пат, она подошла к борту и ста­ла глядеть на берег. Невдалеке показался ма­ленький городок, расположенный у самого бере­га, и Сюзанна поняла, что это и есть Бруксберг, о котором говорил ей Родерик Спенсер. Она начала пристально вглядываться и увидела на холмике, на окраине города, довольно большой каменный дом с белой верандой и белым балконом. У ворот стояла лощадь, запряжен­ная в бричку. На веранде суетилось несколько человек, и один из них был в черном. «Очевид­но, доктор», подумала Сюзанна, и рыдания тотчас же сдавили ее горло. Она быстро отвер­нулась, чтобы Берлингэм не мог видеть выра­жения ее лица. И чуть слышно она прошептала:

До свидания, дорогой! До свидания и прости!


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

На корме стояли маленький рабочий сто­лик, качалка и простое кресло. Все вместе при­давало этой части суденышка вид веранды за­городного домика. Берлингэм грузно опу­стился в кресло, жестом предложил сюзанне за­нять качалку, стоявшую напротив него, и сразу приступил к делу.

Я был бы очень рад, дорогая, если бы вы могли уверить меня, что вам, по крайней мере, восемнадцать лет и что вы не удираете из дому. Вы, наверное, слыхали, что сказала мисс Кони-мор?

Я не удираю из дому,— ответила Сюзан­на, залившись румянцем.

Я не знаю, кто вы и что вы,— продолжал Берлингэм,— и, правду сказать, не хочу, знать. У меня нет ни малейшей наклонности к тому, чтобы позволить кому-нибудь рыться в моем прошлом, и точно так же я отношусь и к другим людям. Вы явились ко мне за ангажемен­том, и я вас принял в свою труппу, ясно? Сюзанна кивнула головой.

Вы сказали, что умеете петь... немного?

Очень немного,— поправила его Сю­занна.

Я не сомневаюсь, однако, что это будет вполне достаточно для нас. Нам недостает исполнительницы баллад. Вы знаете какую-нибудь балладу? Что-нибудь совсем простень­кое? Наши зрители, главным образом, люди очень невзыскательные. Для них требуется что-нибудь такое, что проникает прямо в душу. Вы не знаете ли, случайно, романса «Я стояла в полночь на мосту»?

Нет... но я слыхала этот романс. Моя ку­зина часто пела его.

Но вы, может быть, знаете «В голубых горах Эльзаса»?

О, да! Но это ведь такая старая вещь!

Совершенно верно, но это ничего не зна­чит. На сцене наиболее ценными являются именно старые вещи. Наша публика предпочи­тает слышать все то, что она знает почти наизу­сть. Они являются к нам, главным образом, для того, чтобы видеть, а не слышать. Вы пони­маете?

Нет,— откровенно призналась Сюзан­на.— Мне очень жаль, но я не понимаю... Я по­стараюсь.

Она вдруг подумала, что делает все возмо­жное, чтобы доказать свою неспособность от­благодарить за оказанную ей услугу.

Пат, а Пат! — окликнул Берлингэм кормчего.

Ну? — ответил тот, не поворачивая голо­вы и не вынимая трубки изо рта.

Достаньте-ка свою скрипку.

Пат крепко привязал весло, которым он правил судном, и направился в одну из кают. В ожидании его возвращения Берлингэм дал Сюзанне несколько пояснений.

Страшный пьяница этот Пат, почти та­кой же, как Эшвиль, и еще больший, чем Темпест или Вай. Тем не менее, он справляется не­дурно со своими обязанностями. Он у меня и кормчий, и оркестр, он же афиши расклеи­вает, одним словом, на все руки мастер. О, Пат — чудо, а не человек! Между прочим, он окончил университет в Дублине, а потом был бродягой, коробейником и, кажется, даже гро­милой. За свою жизнь он, по всей вероятности, выпил столько же виски, сколько в этой реке воды...

Пат вернулся со скрипкой, и Берлингэм за­метил, обращаясь к Сюзанне, что ей полезнее было бы петь стоя.

А если вы к тому же страдаете «эстрадо-боязнью», то постарайтесь вспомнить, что у вас нет другого способа заработать на хлеб с маслом, и это, пожалуй, принесет вам значи­тельную пользу. У нас, помимо того, такая публика, что ее особенно бояться нечего.

И действительно, эта мысль послужила Сю­занне большой поддержкой в минуты слабости. Без малейшего признака застенчивости или ро­бости она стала в двух шагах от своего добродушного и ласкового антрепренера и запела под аккомпанемент скрипки. Голос у нее был звонкий и мелодичный, он так я проникал в ду­шу. В глазах Берлингэма заблестели слезы, вы­званные и страхом за дальнейшую судьбу этой женщины-ребенка, и радостью от сознания, что он приобрел такой ценный вклад для своей про­граммы. Как только Сюзанна умолкла, он во­сторженно захлопал в ладоши.

Что вы скажете, Пат? — воскликнул он.— Ведь она с ума сведет всех наших простофиль!

Сердце Сюзанны бешено стучало. Она опу­стилась в качалку, а Берлингэм подошел к ней, ласково прикоснулся руками к ее лицу и расце­ловал ее в обе щеки. Заметив, что она вся съе­жилась, он расхохотался и сказал:

Не обращайте на это внимания, моя ми­лая. Вы со временем свыкнетесь с нашими ма­нерами. Теперь скажите мне, какие еще роман­сы вы знаете?

Сюзанна стала припоминать и с помощью Берлингэма открыла, что обладает богатым ре­пертуаром, состоящим из «добрых старых, за­плесневевших американских песен». Она также вспомнила несколько других получше, но од­ни Берлингэм забраковал, заявив, что «нашим простофилям этого не понять», к другим Пат не мог подобрать аккомпанемента.

Хватит нам и этих пяти,— сказал Бер­лингэм. —Номер из двух романсов, еще два — на бис и один — на всякий случай. После обеда я и мисс Анстретер подберем для вас костюм. Я убежден, что вы произведете фурор в Сэдэрланде.

В Сэдэрланде! — в ужасе крикнула Сю­занна и побледнела.— Нет, я не могу петь там! Нет, нет. Я не стану там петь!

Берлингэм, по-видимому, что-то понял. Ука­зывая незаметным кивком головы в сторону Пата, он подмигнул Сюзанне и громко сказал:

Полно, дорогая, вы быстро отделаетесь от своего «сценического страха». Возьмите себя в руки!

Сюзанна поняла, что он не хочет говорить при свидетелях, и умолкла, а несколько минут спустя Берлингэм предложил своему кормчему и скрипачу итти в каюту, добавив:

Я здесь посторожу, Пат, и заодно уж по­говорю с мисс Саквиль о деле.

Как только Пат ушел, Берлингэм сразу на­чал:

Я вовсе не хочу, чтобы вы изливали пере­до мной свою душу. Мне только нужно знать наверняка, что вас не удерживает от выступле­ния в Сэдэрланде свойственный всем начинаю­щим актерам страх перед сценою.

Нет, дело не в этом,— ответила Сюзан­на.— Мне очень жаль, что я не могу сейчас же оказаться полезной вам и отблагодарить за ва­шу помощь. Но я не могу... я не могу!

Ни даже в бархатном костюме с блестка­ми, с глубоким вырезом, в коротких рукавах, с светлым париком и с нарумяненным и напуд­ренным лицом? Дорогая моя, могу вас уверить, что вы сами себя не узнали бы!

Нет, я не могу! Я знаю, что не в состоя­нии буду рта открыть.

Ладно! В таком случае, об этом больше говорить не стоит,— решительно заявил Бер­лингэм.

Сюзанне было ясно, что он глубоко разоча­рован, так как, вздохнув, добавил:

А мы думали сегодня произвести фурор в Сэдэрланде. Впрочем, это все пустяки. Если не можете, то и не надо.

Вы не сердитесь на меня?

Сердиться на вас? — Берлингэм расхохо­тался.— Я уже десять лет как не пробовал сер­диться. Я такой дурак, такой проклятый осел, что ничему до сих пор не научился, несмотря на все удары судьбы. Но я, во всяком случае, хоть одно узнал: никогда не стоит сердиться. Не на­до вам ничего говорить, дорогая, я великолеп­но понимаю и постараюсь использовать вас на следующей нашей остановке.

Он наклонился, ласково похлопал ее по руке и добавил:

И вы тоже больше об этом не задумы­вайтесь. Перед нами еще вся река!

Сюзанна всем своим существом выражала признательность, даже более красноречиво, чем словами. Оба долго сидели молча. Заме­тив, что Берлингэм смотрит на нее с ласковой улыбкой и в то же время с некоторым удивле­нием, Сюзанна сказала:

Вы не должны думать, что я сделала что-нибудь дурное. Право же, я ничего... ничего плохого не сделала.

Берлингэм от души расхохотался.

А если бы даже сделали что-нибудь очень дурное, то вам не пришлось бы вешать головы в нашей компании, моя милая девушка! Все мы люди, которые жили, а жизнь отнюдь не означает чинное хождение в церковь и подтя­гивание под завывающие звуки органа. Всю на­шу жизнь мы только и знали одни мытарства и злоключения. И, по правде сказать, мы иног­да делали хорошее, хотя судьба редко посыла­ла нам такие возможности. Вы мне нрави­тесь,— вдруг сказал он.— Что говорили про вас чаще всего, когда вы были маленькой?

Этот внезапный вопрос отнюдь не озадачил Сюзанну. Она задумалась, порылась в памяти и ответила:

Я не совсем уверена, но, мне кажется, ча­ще всего говорилось о том, что я не люблю прибегать к чьей-либо помощи. Даже будучи ребенком, я терпеть не могла, когда меня води­ли за руку. Говорят, что я предпочитала...

Берлингэм с довольным видом закивал го­ловой, хлопнул себя по коленке и прервал ее:

Я охотно этому верю! Я всегда задаю этот вопрос новым людям, чтобы убедиться, правильно ли я раскусил человека. И сдается мне, что вас я сразу раскусил, когда сидел на­против вас за обедом в отеле. Кстати, об обеде. Пойдемте вкушать те яства, аромат которых доносится сюда, — шутя закончил он.

Они вернулись в каюту, где через спинки двух скамей была перекинута широкая доска. Пища ни в коем случае не оправдывала песси­мизма мисс Анстретер. Уж не говоря о том, что все было вкусно, Сюзанне доставило огромное удовольствие пребывание в беспечной, безза­ботной компании. Для этой неиспорченной де­вушки люди, сидевшие вокруг нее, не были ни неудачниками, ни отверженными, ни лишенны­ми всякого положения в «порядочном» обще­стве. Она с восхищением смотрела на людей, которые больше ее пережили, которые страда­ли, получали раны, терпели поражения и все же не сдавались, а продолжали жить, улыбаться и отважно смотреть жизни в лицо. Но больше всего ее влекла к себе их отзывчивость. Доста­точно было того, что они приняли в свою среду чужого, беспомощного и невежественного чело­века. А судя по тому, что говорил ей Родерик Спенсер о сцене и ее служителях, эти люди не отвергли бы ее, если бы даже знали столь ужас­ную для буржуазного общества правду.

Во время обеда Темпест рассказал анек­дот,— один из тех, которые называются «для некурящих». Все расхохотались, а Сюзанна уставилась на рассказчика озадаченным взглядом. Ей хотелось быть вежливой и общи­тельной, ей хотелось быть веселой, когда им было весело, но она ровно ничего не поняла.

Мисс Анстретер первая насмешливо вос­кликнула, указывая на нее:

Посмотрите только на этого невинного агнца!

Замолчите, Вай! — сказала мисс Кони-мор.— Мы с вами можем быть только тем, что мы есть, но ребенка лучше оставить в покое.

Да, лучше оставить ее в покое,— поддержал ее Берлингэм.

Она и сама достаточно скоро все в себя впитает,— продолжала мисс Конимор.— И не­зачем еще втирать ей это в кожу.

Что именно? — спросила Сюзанна, все еще думая о том, что следует быть возможно более дружелюбной и стать такой же, как они.

Что? Грязь! — сухо ответил Берлингэм.— И больше не задавайте мне вопро­сов.

Все три женщины общими усилиями убрали со стола и запрятали посуду в один из множе­ства шкафчиков, вделанных в стенку простор­ной каюты. Мужчины встали и отправились от­дыхать после обеда. Они развалились на кой­ках, тоже вделанных в стенку и скрытых занавес­ками, чтобы их не было видно со стороны. Сюзанна заметила, что таким же образом там вделано еще пять коек, тоже скрытых занавес­ками, натянутыми на простую проволоку. Она распаковала свой мешок,— мешок Родерика Спенсера,— достала оттуда продукты и отдала их мисс Анстретер. Затем она сняла свое синее платье, оно было весьма смято, и мисс Анстре­тер тотчас же вызвалась выутюжить его, не взирая на все протесты Сюзанны, твердившей, что она и сама справится.

Полно, Лорна,— вмешалась Мабель Конимор.— Это платье нужно будет вам, когда мы приедем в Сэдэрланд.

Нет, нет! — тотчас же возразила Сюзан­на.— Оно не понадобится мне раньше завтраш­него дня.

Она тотчас же заметила, между прочим, что обе женщины с нескрываемым любопытством рассматривают ее красивое синее платье, столь разнившееся от их ситцевых платьев. Мабель повела ее с собою на палубу, где было очень приятно сидеть под навесом, и там Сюзанна услышала диковинную повесть женщины, жившей десять лет тому назад под кровлей отца в штате Южная Каролина и успевшей с тех пор изведать все превратности судьбы. Сюзанна глотала ее слова и все впитывала в себя, точно сухая губка, брошенная в воду. Мысленно она твердила себе, что обо всем хорошенько поду­мает, постарается все понять, постарается во все вникнуть.

А теперь расскажите мне о себе,— сказала Мабель Конимор, исчерпав все свои воспоминания, т.е., вернее, все то, что можно было сказать «младенцу».

Я расскажу... когда-нибудь,— ответила Сюзанна, ожидавшая этот вопрос.— Но сейчас я не могу... еще не могу.

Мне кажется, что вы совсем еще невин­ное дитя, слишком даже, я бы сказала, невин­ная, даже для благовоспитанной девушки. Я тоже получила хорошее воспитание, но — о, если бы моя мать догадалась кое-что расска­зать мне в свое время! Увы, я ничего не узнала от нее. Жизнь научила меня всему.

Но чему именно? — наивно спросила Сюзанна.

Этот вопрос навел мисс Конимор на мысль, что не мешало бы хорошенько расспросить эту девушку и узнать, до каких пределов доходит ее наивность. Спустя несколько минут Мабель вос­кликнула:

Ну и ну! Я бы никогда не поверила, что на свете существуют еще такие женщины, как вы! А теперь я примусь за ваше обучение. Не­винность и наивность — это все очень хорошо для женщины, собирающейся замуж за челове­ка, который будет заботиться о ней. Но это со­вершенно не годится, никуда не годится для женщины, которой приходится иметь дело с мужчинами на равных началах. Достаточно трудно бывает, когда все знаешь, а если оста­нешься совершенно невежественной, то это еще хуже!

Я и сама хочу все узнать,— тотчас же подхватила Сюзанна.— Все, все!

А вы не собираетесь ли назад, туда? — спросила Мабель, указывая на прибрежный холм, где стоял домик, на крыльце которого сидела женщина и что-то шила...— Не тянет ли вас это обратно?

Нет! — не задумываясь ответила Сюзан­на.— Мне некуда возвращаться.

Вздор!

Нет, не вздор,— ответила Сюзанна спо­койным и решительным тоном.—Я отвержен­ная.

В глазах актрисы заблестели слезы. Просто­душие Сюзанны глубоко тронуло ее.

В таком случае, я примусь теперь за ва­ше воспитание. Только помните уговор: не при­ходите в ужас и не делайте вида, будто вы шоки­рованы. Старайтесь запомнить, что не Мабель Конимор сотворила мир, а бог,— ха-ха-ха!—как нас пытаются уверить. Раньше всего я хочу вам сказать, что мужчины и жен­щины вовсе не такие дурные, какими их ста­раются обрисовать нам. Все зависит от того, что случается с ними; вернее, от того, что, по их мнению, может случиться. И тогда они становятся и дурными, и жестокими, и злыми, и лжи­выми.

Пловучий театр бесшумно несся по течению Огайо, приближаясь то к левому берегу реки, то к правому, в зависимости от изгибов русла. По обеим сторонам лежали волнистые долины, на которых колосились желтеющие нивы. Под сенью навеса сидели две женщины, и с уст од­ной из них, у которой когда-то, наверное, были красивые румяные губы, лилась речь обо всем, что только имеет отношение к вопросам пола и к вековечной борьбе, неразрывно связанной с этими вопросами. Мабель иллюстрировала свой рассказ примерами из собственной жизни и не упускала ни одной детали, которая могла бы служить пояснением для девушки, совер­шенно чуждой жизни. Случись это несколькими днями раньше, Сюзанна не поверила бы ей, она едва ли способна была бы понять. Но теперь, после пережитого за последние два-три дня, она верила и понимала.

Я вижу, что мои слова вовсе не приводят вас в ужас, — сказала Мабель.

Сюзанна покачала головой и ответила:

Нет. Даже наоборот. Я сейчас чувствую себя лучше.

Мисс Конимор с любопытством посмотре­ла на нее. Она смутно догадывалась, что перед нею — тайна скрытых страданий, глубины ко­торых сейчас нельзя исследовать.

Лучше?—удивилась она.— Это странно. Признаться, я полагала, что вы иначе ко всему отнесетесь.

Видите ли, у меня уже сложилось было мнение, что все это очень дурно... все то, что вы сейчас рассказывали. А теперь я вижу, что это далеко не так, что это вполне естественно.

О, наш мир не так уж плох во многих от­ношениях,— ответила Мабель.— Можно дово­льно весело жить, если не принимать всего сли­шком близко к сердцу, если не относиться к вещам чересчур серьезно. Могу только пожа­леть, что у меня не было никого, кто мог бы мне все рассказать. Мне пришлось самой по­степенно обо всем допытываться. Позвольте мне дать вам два совета,— сказала она вдруг и вперила взгляд в берег, точно желая прони­зать холмы.

Пожалуйста,— с готовностью ответила Сюзанна, когда рассеянность собеседницы сли­шком уж затянулась.

Ах, да... Два совета. Во-первых, не пейте. Ничего хорошего из этого не выйдет. Вы поте­ряете и красоту и здоровье, и голова у вас будет ходить кругом именно тогда, когда необходи­мо иметь свежую голову. Не пейте, вот мой первый совет.

Я не буду пить,— сказала Сюзанна.

О, будете, могу вас уверить! Но, тем не менее, запомните мой совет. А теперь второй: не продавайте своего тела ради легкой жиз­ни,— разве только к тому вас вынудит голод.

Я не могла бы этого сделать, если бы да­же хотела,— ответила Сюзанна.

Мисс Конимор рассмеялась каким-то странно звучавшим напряженным смехом.

О, ничего, сможете... и будете! Но пом­ните мой совет. Не продавайте своего тела лишь потому, что вам будет казаться, будто это легкий способ найти себе пропитание. Я знаю, что большинство женщин этим суще­ствует.

Не может быть! — запротестовала Сю­занна.

Какой вы, однако, ребенок! — снова рас­хохоталась Мабель.— А что же, по-вашему, брак, если не торговля своим телом? Поверьте мне, что это самый жалкий способ для прииска­ния хлеба. Наступит время, когда и вас это бу­дет искушать. Вы хороши, и не раз случится, что вы окажетесь перед непреодолимой стеной и у вас не будет выхода из положения. Я не со­мневаюсь, что мало-помалу вы будете усту­пать. В нашем мире царит мужчина, и он выну­ждает нас к этому тем или иным способом. Но вы боритесь до последней капли сил и старай­тесь подняться на ноги. Если бы я последовала моему собственному совету, мое имя красова­лось бы огромными буквами на афишах Нью-Йорка. А между тем, теперь...

Она не докончила фразы и горько рассмея­лась.

И почему? Потому что я никогда не уме­ла постоять за себя, никогда не была в состоя­нии опираться на свои собственные силы. Я до­ходила даже до того, что содержала мужчин, и только с целью иметь возле себя человека, на которого я могла бы опираться. Ну, что вы ска­жете о такой глупой женщине?

В это время послышался голос Вайолет Анстретер, и Мабель тотчас же встала.

Я знаю, что вы не будете считаться с моими советами,— сказала она в заключе­ние.— Никто не слушается чужих советов. Ник­то не в состоянии следовать им. Уж такова че­ловеческая натура. Все-таки не забывайте того, что я вам сейчас сказала. И, может быть, когда-нибудь, если вам случится далеко отклониться от пути, вы вспомните мои слова и попытаетесь пойти обратно.

Сюзанна осталась сидеть на палубе под на­весом и вся ушла в глубокие размышления. Благодаря тем сведениям, которые сообщила ей Мабель Конимор, озарившая самые темные и беспросветные для нее уголки, она начала вы­зывать из тайников памяти мельчайшие детали своей жизни, которая теперь начала принимать совсем другой смысл для нее. И вскоре Сюзан­на стала разбираться в жизни родного Сэдэрланда лучше, чем понимала бы ее, слу­чись ей прожить там до конца своих дней. И ей стало также ясно, что, в сущности, Сэдэрланд представляет собою весь мещанский мир в ми­ниатюре.

Ей стало ясно, почему общество так называе­мых порядочных людей отвергло ее с первого же дня ее детства. Почему она не могла надеять­ся даже на ту жалкую участь, которая ждет всех остальных девушек. Почему она принадле­жала к отверженным, почему общество изоли­ровало ее и предписало жить в обособленном мире. Почему она не могла надеяться на уваже­ние и любовь, пока оставалась в Сэдэрланде.

Но теперь она должна работать, собствен­ными руками ковать свою судьбу, совершенно на других, новых началах. И интересно отметить, что Сюзанна думала о себе без малейшей примеси жалости по отношению к своей особе и в то же время без отчаяния, хотя и без радо­сти. Она будет жить, она сделает все, что в ее силах, и, что бы ни ждало ее в дальнейшем, ничто не сравнится с тем, что она перенесла в прошлом.

Она очнулась от грез, услышав голос Берлингэма: он, очевидно, только что закончил свой послеобеденный отдых и вышел в носках, с растегнутым воротом, в смятых брюках, а ли­цо его было покрыто испариной.

Сейчас, за изгибом реки, будет Сэдэр­ланд, — сказал он.

Сюзанна вздрогнула, и на лице ее отрази­лась тревога.

Полно, полно, незачем нервничать! — сказал антрепренер «Пловучего дворца Мель­помены».— Мы пристанем к берегу не раньше, чем через час, а на борт — у нас такое прави­ло— никому доступ не разрешается. Вы може­те оставаться в каюте, а я уж позабочусь, чтобы вас никто не беспокоил.

А вечером?

Вечером вы останетесь в артистической уборной и не покажетесь, пока не кончится спектакль. Завтра же утром мы спозаранку дви­немся дальше в путь. Правда, я обещал Пату отпустить его на целый день по прибытии в Сэдэрланд, чтобы дать ему возможность вы­пить, как следует. Ничего не поделаешь,— придется ему повременить. Я ему предоставлю взамен целых три дня свободных, когда при­едем в Джеферсонвилль.

Как только показался берег Сэдэрланда, Сюзанна одела чепчик, чувствуя себя благо­даря ему в большей безопасности, и осталась на палубе, жадно вглядываясь в очертания при­ближавшегося города. Она не подумала даже уходить, пока Пат не стал направлять судно к знакомой ей пристани Сэдэрланда.

Какой сегодня день? — спросила она у стоявшего поблизости Эшвиля.

Суббота.

Только суббота? Всего только суббота! И лишь в прошлый понедельник, неполных еще пять дней тому назад, она бежала из этого города в Цинциннати. Сюзанне казалось, что прошли уже месяцы, годы. Сэдэрланд стал ей совершенно чужим, и у нее было такое впечат­ление, точно она видит сейчас перед собою кар­тинку из далекого детства. Какой крохотный городок по сравнению с Цинциннати! И какой приземистый, жалкий!

Сюзанна вдруг увидела высокое здание шко­лы, и перед ее глазами поплыли образы учите­лей, товарищей по школе, дяди, который когда-то любил и ласкал ее, а потом вдруг возненави­дел ее и стал презирать...

Слезы затуманили глаза, рыдания подсту­пили к ее горлу. Она быстро убежала в каюту.

* * *

«Пловучий дворец Мельпомены» остано­вился у купальни Биля Фибса, который не преминул воспользоваться редким случаем и за эту привилегию содрал с Берлингэма два дол­лара. Пат сошел на берег с мешком летучек, которые нужно было раздать в городе. Берлингэм тоже отправился в город, с целью навес­тить редакции двух вечерних газет, чтобы там, при помощи своего весьма гибкого языка, до­биться бесплатной рекламы. Кроме того, ему предстояло закупить всякого рода припасы, а также мелочь, необходимую для сцены и для приведения костюмов в порядок.

Остальные члены труппы все остались на судне. Эшвиль и Темпест стерегли его от наше­ствия сэдэрландских мальчишек, которыми ки­шела набережная. У Берлингэма был еще один довод (и, пожалуй, главный), почему он всегда оставлял этих двух актеров вместе. Эшвиль был пьяница, Темпест — игрок. Ни тому, ни другому нельзя было доверять и нельзя было давать возможности поддаться соблазну. И кстати отметим, что каждый из них с презре­нием относился к пороку своего товарища, и можно было смело рассчитывать, что Эш­виль будет сторожить Темпеста, а Темпест — Эшвиля.

Сюзанна помогла Мабель Конимор приго­товить ужин, состоявший из холодного мяса, ветчины, жареного картофеля и кофе. Потом все принялись прибирать судно и готовиться к спектаклю. Из уважения к Сюзанне, еще не привыкшей к жизни, в которой не было места излишней скромности, занавески, закрывавшие крохотные кабинки, были задернуты. Артисти­ческая уборная позади эстрады была слишком ничтожных размеров, и там не хватало места для переодевания, а потому Мабель Конимор и Вайолет Анстретер стали тут же переодеваться, предложив Сюзанне остаться чтобы по­мочь им.

Гримировка чрезвычайно заинтересовала Сюзанну. Она была поражена метаморфозой, происшедшей с мисс Конимор, которая вдруг стала молода, миловидна и свежа, а лицо ее, вместо серовато-бледного цвета, заиграло ру­мянцем деревенской девушки. С другой сторо­ны, грим еще ярче выносил наружу все урод­ство огромного жирного лица мисс Анстретер. Казалось, что, покрывая лицо гримом, она в то же время обнажала свою душу. Когда обе жен­щины разделись до гола и стали натягивать трико, Сюзанна из вежливости отвернулась. Однако, она в зеркале уловила отражение мисс Анстретер, и это зрелище до такой степени за­хватило ее внимание, что она стала время от времени украдкой поглядывать на полную ар­тистку.

Вайолет однажды поймала на себе ее взгляд и расхохоталась.

Посмотрите-ка на этого младенца! — воскликнула она. — Она ведь шокирована!

Но она ошибалась. Взгляд Сюзанны выра­жал только ужас при виде невероятных боков и бедер мисс Анстретер, выпиравших из-под ту­го зашнурованного корсета. Мабель обладала довольно изящной фигурой; правда, она была несколько непропорционально сложена, но вместе с тем была довольно привлекательна. Сюзанне впервые в жизни пришлось видеть, как люди одеваются совершенно без белья.

Вот вам был бы к лицу такой костюм,— сказала Вайолет, обращаясь к ней.— Это больше подходит для худенькой женщины. Мужчи­ны, впрочем, не особенно любят худощавых.

Ну, еще бы!—подхватила Мабель.— Особенно, когда речь идет о тех простофилях, о тех баранах, которые приходят в наш театр. Чем больше женщина напоминает собою коро­ву, тем им приятнее! Для них женщина не жен­щина, если она не напоминает им кой-кого со скотного двора!

Мисс Анстретер нисколько не была оскорб­лена словами Мабель. Она продолжала оде­ваться, самодовольно поводя своими огромны­ми бедрами и посмеиваясь.

Ты ревнуешь, Мабель,— сказала она.— Ах, ты, бедная, тощая щепочка!

На Берлингэме был белый фланелевый ко­стюм, выглядевший довольно прилично при тусклом свете каюты. Грим придавал ему, по­мимо моложавости, также выражение удали. Эшвиль был в простом, мешковатом костюме, а Темпест нарядился в заплатанное грязное от­репье придворного семнадцатого столетия. Под слоем грима лицо Эшвиля казалось невероятно жирным и чрезвычайно комичным. Темпесту же гримировка сообщала некоторую велича­вость, а глаза его пылали огнем.

Из каюты было убрано все, что могло бы служить намеком на жилье. Лампы были заж­жены, а у входа была устроена импровизиро­ванная касса, мимо которой можно было прой­ти только по одному. Над эстрадой был спу­щен занавес, изображавший сценку во француз­ском дворе восемнадцатого столетия. Пат, олицетворявший собой весь оркестр, облачился в сюртук и жилет, при чем белые целлулоидовые манжеты были прикреплены непосред­ственно к рукавам сюртука.

До наступления тьмы оставалось еще часа полтора, а потому Сюзанна спряталась на эстраде, решив скрыться в крохотной артисти­ческой уборной, когда настанет время поднять занавес.

Сколько человек может поместиться в зале? — спросила она Мабель, приложившись глазом к глазку в занавесе.

Сто двадцать свободно помещается,— ответила та.— А на худой конец, можно и чело­век полтораста устроить. Бывало, что наш сбор достигал тридцати долларов за вечер, но мы будем, конечно, счастливы, если сегодня собе­рем пятнадцать.

Сюзанна повернулась и в удивлении устави­лась на нее: в руках мисс Конимор была сигаре­та, которую она держала по-мужски. Поймав изумленный взгляд Сюзанны, Мабель расхохо­талась, но ничего не сказала. Сюзанна смути­лась и пробормотала:

Простите... я не хотела вас обидеть.

О, вы не могли меня обидеть! — ответила Мабель.— Но вам нужно еще много­му научиться. Мы все курим. Да и почему бы нам не курить? Мы долго оставались без сига­рет, но сегодня Боб принес целый запас.

Сюзанна снова вернулась к наблюдательно­му пункту и стала смотреть сквозь глазок. Пат сидел в кассе, приготовившись к приему зрите­лей, и оглушительным голосом зазывал публи­ку, остававшуюся невидимой для Сюзанны. Как только он умолкал, чтобы передохнуть и набраться новых сил, Берлингэм приходил на помощь и начинал расхваливать и превозно­сить все прелести предстоящего спектакля.

Публика понемногу прибывала. Молодые люди со своими барышнями, фермеры, при­ехавшие на денек в город, и так далее. Сюзанна не видела ни одного знакомого лица, а между тем, ей казалось, что она знает почти всех в Сэдэрланде и в его окрестностях. И тогда как раньше она боялась увидеть кого-нибудь из знакомых, теперь, наоборот, ее снедала тоска по знакомому лицу. Наконец, судьба вознагра­дила ее. В зал вошел сын местной прачки Рэдни Кинг, весьма грубоватый парень, донимавший Сюзанну в школе. Он постоянно тянул ее за ко­су и нередко давал ей пинка сзади, когда ему случалось стоять позади нее. Оставаясь невиди­мой, Сюзанна улыбнулась Кингу, как предста­вителю всего, что когда-то было дорого ей в этом городке.

Она обратила внимание, что все четыре ак­тера, находившиеся на эстраде, утратили свои непринужденные манеры и презрительное от­ношение к публике. Раньше они насмешливо отзывались о своих зрителях, награждая их эпитетами вроде «простофили», «бараны», и даже «босяки». Теперь, однако, они сами под­пали под те таинственные чары, которые излу­чает из себя толпа, внушая страх и ужас. Ма­бель, казалось, вот-вот расплачется. Вайолет быстро говорила, сопровождая свои слова нер­вной жестикуляцией и порывистыми движе­ниями. Эшвиль расхаживал по эстраде, трясясь точно в лихорадке, а Темпест бешено поводилглазами, точно загнанный зверь. Время от вре­мени тот или другой проводил ссохшимся язы­ком по запекшимся губам. Каждые несколько минут то один, то другой спрашивал, в порядке ли его костюм и грим, а потом, не дожидаясь ответа, снова принимался шагать во всю длину эстрады. Это напряжение стало сказываться и на Сюзанне. Она стояла в углу крохотной ар­тистической уборной, прижавшись к стене, за­ломив руки и чувствуя, что дрожь проходит по всему ее телу.

Берлингэм сменил Пата, так как теперь оставалось лишь следить за тем, чтобы люби­тели дармовщинки не проскользнули на судно. А Пат забрался в свое гнездо перед эстрадой и начал настраивать скрипку, стараясь про­изводить возможно больше шума, с целью со­здать впечатление целого струнного оркестра. Мисс Анстретер первая вышла к публике в чер­ном атласном платье с невероятным количеством колец, браслетов и всяких других укра­шений, горевших, как огонь. Она низко покло­нилась, с сознанием своего достоинства, и усе­лась за маленький старый орган.

После увертюры наступила маленькая пау­за. Сюзанна, стоявшая в своем убежище, виде­ла, как взвился занавес, и дыхание занялось у нее в груди, когда перед ее глазами показались ряды зрителей. Возле рампы красовалась огромная голова мисс Анстретер, вся в завиту­шках, и испитое лицо Пата. Точно издалека до­носился голос Роберта Берлингэма, сидевшего еще в кассе и обращавшегося к невидимой пу­блике:

Восхитительный пир для души, леди и джентльмены! Вас ждет развлечение на ряду с назиданием, глубокая мораль, лишенная, од­нако, гнетущего пуританизма. Да, леди и джентльмены, мы уважаем нравственность, но мы не пуритане! Первым номером нашей программы — мелодекламация выдающегося артиста Грегори Темпеста из «Безумного При­нца». Мистер Темпест выступал в главных го­родах республики, везде его встречали бурны­ми аплодисментами.

Сюзанна затрепетала, когда на эстраду вы­шел Темпест,— Темпест, преобразованный ог­нями рампы, Темпест, казавшийся ее молодо­му воображению настоящим принцем, которо­го превратности судьбы лишили рассудка. Если кто-нибудь указал бы ей на то, что мелодекла­мация Темпеста сплошное завывание, что ли­шения безумного принца ничто по сравнению с тем, что выпало ей на долю, что люди большей частью сходят с ума не от сильных пережи­ваний, а вследствие обычных физических ненормальностей, вызванных невоздержно­стью,— если бы кто-нибудь сделал попытку тут же все объяснить Сюзанне, она очень рассерди­лась бы и возненавидела бы благожелателя, ко­торый стал бы разбивать ее иллюзии.

Даже тогда еще, когда публика разошлась, когда все сели ужинать, отпуская довольно гру­бые шутки и по собственному адресу, и по ад­ресу товарищей, и по адресу «безмозглых зри­телей», чары сцены, завладевшие Сюзанной, все еще не рассеялись. Она ничего не слышала из того, что говорилось вокруг нее. Она была бесконечно горда сознанием, что ее приняли в такую почтенную компанию. Все неприятные ощущения,— если даже такие и были,— выз­ванные чем-либо в новой обстановке, сей­час окончательно испарились. И как только могла она подозревать этих гениальных людей в пошлости и грубости? Как могла она приме­нять к ним мерила тех скучных, тупых людей, среди которых она была воспитана? О, только бы скорее самой выдержать испытание и быть принятой в эту труппу! При этой мысли Сюзан­на почувствовала себя червяком, дерзающим достигнуть небес. Даже Темпест, который нра­вился ей меньше всех остальных, и тот вызы­вал в ней сейчас восторг. Ей казалось, что она читает в его лице всю трагедию его жизни, и сердце ее сжималось от боли.

А Грегори Темпест, имевший все основания считать себя сердцеедом, не преминул мысленно отметить взгляды, полные восхищения, кото­рые Сюзанна бросала в его сторону, и он тот­час же начал позировать. Разумеется, мисс Конимор обратила внимание на поведение Темпеста, который стал часто проводить рукой по своим курчавым волосам и бросать томные взгляды на Сюзанну. В глазах Мабель загорелись зловещие огоньки, и язык ее стал бичевать беспощадной сатирой влюбленного в себя тра­гика. Но Сюзанна ничего этого не замечала.

После ужина все немедленно отправились спать. Берлингэм заботливо поправил полог над кабинкой, отведенной Сюзанне, но осталь­ные спали, подняв занавес, так как нечего было думать об излишней скромности в такую жаркую ночь. Свет был погашен, в просторной каюте воцарился мрак, и только через огром­ную дверь и две маленькие боковые вливался тусклый свет снаружи. Чтобы усилить циркуля­цию воздуха, Пат поднял занавес и открыл ма­ленькую дверцу позади эстрады. Над каждой койкой спускалась с потолка сетка, совершенно защищавшая спящих от москитов, так как без этой предосторожности не было бы ни малей­шей возможности уснуть. Но писк и жужжание кровожадных насекомых долго не давали Сю­занне сомкнуть глаз.

Как завывания ветра заглушали жалобный шелест листвы, так и громкое храпение мужчин покрывало собою гудение москитов. Сюзанна вытянулась во всю длину на своей узенькой койке, но внезапно она услышала чьи-то краду­щиеся шаги и увидела, что одна половинка за­навески приподнялась.

Кто там?—шепотом спросила она, ни­чего, однако, не подозревая и видя лишь смут­ную фигуру, склонившуюся над ней.

В ответ раздался хриплый заглушённый ше­пот:

Моя дорогая крошка!

Сюзанна присела, в ужасе отшатнулась и дико вскрикнула. Занавеска тотчас же опусти­лась на место, и в то же мгновение совершенно прекратилось храпение в каюте.

Обливаясь холодным потом и дрожа всем телом, Сюзанна сидела неподвижно, боясь ше­вельнуть хотя бы одним мускулом. До слуха ее снова донесся чей-то хриплый голос, а потом она услышала слова Берлингэма:

...и оставьте ее в покое, пучеглазая вы обезьяна...

За этим последовала сочная брань, самая отборная, какую только может придумать раз­драженный мужчина. Опять наступило безмол­вие, а вскоре снова раздалось густое храпение под аккомпанемент многоголосого хора мо­скитов.

Сюзанна мало спала в эту ночь, да и то тре­вожным сном. Она лежала с закрытыми глаза­ми, когда Вайолет подошла к ее кабинке и ска­зала:

Если хотите помыться, я принесу вам ведро воды. Койку можно поднять и вдвинуть в стенку. Таким образом, вы сумеете мыться за занавеской.

Сюзанна поблагодарила ее и, действитель­но, довольно удобно помылась с ног до голо­вы. Когда она выглянула из своей каморки, Вай­олет уже готовила завтрак, а Мабель Кони-мор расчесывала свои короткие, жиденькие ры­жеватые волосы перед зеркалом, висевшим на одной из дверей. Мабель увидела Сюзанну в зеркале, улыбнулась ей и кивнула головой.

Вы можете итти сюда причесываться,— сказала она.— Я почти готова и могу вам дать свою щетку.

Когда Сюзанна подошла к зеркальцу, Ма­бель опустилась в кресло неподалеку от нее и закурила свою первую утреннюю сигарету перед завтраком.

Как бы мне хотелось иметь ваши воло­сы! — сказала она.— У меня волосы никогда не были особенно густые, а теперь, к тому же, они выпадают клочьями, и это меня буквально с ума сводит. Недалеко, уже, очевидно, то время, когда и у меня, как у Вайолет, окажется три с половиной волоса! Вы никогда не видели ее без парика? Советую вам лучше и не смо­треть, особенно, если у вас будет плохое на­строение. И как только Берлингэм может...

Она замолчала, выпустила дым от сигаре­ты, лукаво ухмыльнулась и спросила:

А кто это вчера поднял такой шум?

Я не знаю,— ответила Сюзанна.

Ее лицо оставалось все время скрыто под маской волнистых волос, которые она тщате­льно расчесывала.

Не знаете? И даже не догадываетесь? Сюзанна только покачала головой.

Ну что ж... впрочем, это не имеет ника­кого значения. Да и вы тут совершенно не при чем.

Мабель в течение некоторого времени за­думчиво курила.

Я не ревную его к вам... Женщины ни­когда не ревнуют. Только сознание, что другой женщине достается твое добро вот это вызы­вает злобу. А я лично окурка не дала бы за это­го жалкого, никудышного актерика! И все-таки мне необходимо иметь хоть кого-нибудь. Но подумать только,— вдруг воскликнула она и рассмеялась,— что он мог вообразить, будто вы пленитесь им! Боже, какие все мужчины глу­пые!

Сюзанна поняла, что она хотела этим ска­зать. Такие вещи уже перестали быть тайной для нее. В фактах она уже разбиралась, но причины оставались для нее мистерией. Заплетая косы, она, как бы вскользь, спросила:

А вы... вы любите его?

Люблю? — Мабель снова бурно расхо­хоталась.— Можете получить его, если он вам нравится.

Дрожь прошла по телу Сюзанны, и она по­спешила сказать:

О, нет, я не то думала! Он, несомненно, очень милый человек, и, наверное, замечате­льный артист, но я... я, вообще, не люблю мужчин.

Мабель снова засмеялась отрывистым горь­ким смехом.

Ничего! Обождите. Полюбите! — только сказала она.

Сюзанна покачала головою со свойствен­ным молодости упрямством.

Какое кому дело до того, что вы любите и чего вы не любите? — продолжала Мабель, игнорируя ее протест. — Я порядком насмотре­лась всего в своей жизни, и все-таки я хотела бы встретить человека, который действительно ко­го-нибудь любит. Мы любим самих себя. Но факт, тем не менее, остается фактом. Мужчина нуждается в женщине, а женщина нуждается в мужчине. И, очевидно, это принято называть любовью. Но не все ли равно, как мы называем вещи! Называйте это пищей, если хотите. Спро­сите Боба Берлингэма, пусть он вам скажет.


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

За завтраком Темпест вел себя в точности так, как и раньше, и так же, как все другие. Они ко всему относились с одинаковой невозмути­мостью. По-видимому, в представлении этих речных странников неожиданное ничем не от­личалось от обычного, необычайное—от при­вычного, и Сюзанна следовала их примеру. Когда Темпест обратился к ней однажды с ка­ким-то вопросом во время общей беспечной беседы, она ответила ему без малейшего сму­щения. Таким образом, инцидент, который в другой обстановке привел бы, возможно, к осложнениям, вызвал даже меньше пересу­дов, чем пять укусов, которые достались ночью Эшвилю от москитов, умудрившихся пробра­ться сквозь сетку.

Берлингэм заявил, что они сейчас снова пу­стятся в путь по направлению к Вифлеему. Тот­час же послышались протесты. Мисс Анстретер первая сказала:

Нам следовало бы оставаться здесь, по крайней мере, еще неделю. Мы, очевидно, про­извели вчера фурор.

Помилуйте, Боб,— в свою очередь вме­шался Эшвиль.— Ведь мы вчера собрали во­семнадцать долларов. Нам нечего даже надея­ться на большее где-либо в другом месте.

Хотел бы я знать, кто ведет это дело? — ответил Берлингэм спокойным, но решитель­ным тоном. — Я и без вас знаю, что я делаю.

Он отнесся с обычным добродушием и спо­койствием к ропоту товарищей. Сюзанна слушала, опустив глаза, и лицо ее пылало. Она по­нимала, что Берлингэм «оставляет недоенной самую лучшую корову» (как выразилась Ма-бель Конимор) лишь для того, чтобы защитить ее. Когда они оказались одни на корме, и суде­нышко уже неслось вниз по реке, она выразила ему свою признательность.

Ничего не поделаешь,— ответил Берлин-гем.— Я возлагаю большие надежды на ваши баллады и хочу скорее пустить вас в ход.

Он оглянулся вокруг, как бы случайно, и, убедившись, что никто не смотрит в их сторо­ну, достал сложенный вчетверо «Сэдэрланд-ский Курьер» и протянул его Сюзанне.

А помимо всего, прочтите вот это. Сюзанна взяла из его рук газету и приня­лась читать.

«Джордж Верхэм из Сэдэрланда про­сит нас сообщить, что он повысил обещан­ное вознаграждение за сообщение о место­пребывании его племянницы Сюзанны Ленокс до 1.000 долларов. Надо опасаться, что эта почтенная особа, скрывшаяся с фермы своего мужа в первую же брачную ночь, покончила с собою в состоянии аф­фекта. Мы, с своей стороны, искренне на­деемся, что эти опасения окажутся на­прасными».

Сюзанна подняла глаза и поймала на себе взгляд Берлингэма.

Как я уже говорил вам,— сказал он,— я не хочу ничего знать. Но когда я прочел вот это, мне в голову пришла мысль, что, попадись газета на глаза кому-нибудь другому, тот мог бы, пожалуй, поддаться искушению. Я и сам почувствовал соблазн, — добавил он со вздо­хом, цинично усмехнувшись.— Тысяча долла­ров, это — большие деньги. Вы не знаете — еще не знаете,— как трудно противостоять искуше­нию, когда представляется возможность раздо­быть ни с того, ни с сего большой куш... Осо­бенно, если принять во внимание, что деньги так редко попадаются нам в руки и они так по­лезны в нашем мире. Пройдет время, и вы убе­дитесь, моя дорогая, что те, которые ахают, перебирая чужие проступки, сами никогда не знали нужды. Я, например, никак не могу себе объяснить, почему я сам...

Он не докончил и пожал плечами. А потом улыбнулся, точно желая подбодрить самого себя.

Теперь, моя милая, вам будет понятно, почему я до сих пор не нажил больших капита­лов. Но это ничего не значит. Игра еще не кон­чена.

Сюзанна понимала, что он, действительно, принес большую жертву ради нее. Как ни неве­жественна была она в денежных делах, она все же понимала, что тысяча долларов это уж це­лое маленькое состояние. Она не находила слов для ответа. Она глядела на зеленые берега, плывшие перед ее глазами, слезы дрожали на ее ресницах, а губы беззвучно шевелились. Все-таки в этом мире было много добра, великоду­шия и любви.

Я далеко не уверен в том, что для вас самих не было бы лучше, если бы вы вернулись домой,— продолжал Берлингэм.— Но это, ко­нечно, ваше личное дело. Вам виднее. Я, при­близительно, догадываюсь, что вы должны бы­ли пережить.

Что бы со мною ни случилось, я никогда не пожалею об этом поступке. Я скорей покон­чила бы с собою, чем согласилась бы провести еще один день с человеком, за которого меня выдали замуж.

Гм! — пробормотал Берлингэм.— У ме­ня лично нет особого желания умирать, но все же я, пожалуй, предпочел бы смерть прозя­банию в таком подлом городишке. Возможно, что мы не так регулярно питаемся, что мы не так уверены в куске хлеба, но все же мы жи­вем. Нет, эта жизнь в захолустьи хороша лишь для людей мертвых, знающих, к тому же, что они мертвы, а не для человека, в душе кото­рого горит хотя бы маленькая искорка.

Он порвал газету, которую держал в руках, на несколько мелких частей и швырнул ее за борт.

Никто, кроме меня, этой газеты не ви­дел, а потому мисс Лорна Саквиль находится в полной безопасности. И она должна мне ты­сячу и два доллара! — добавил он, ласково по­хлопав ее по плечу.

Я вам заплачу... если только вы захотите обождать,— ответила та, серьезно отнесшись к его шутке.

Ну, что ж, игра стоит этих денег,— сказал Берлингэм и расхохотался.— Очевидно, тут немного виновата моя добродетель. Во всем надо стараться найти практический довод. Сюзанна почти не слышала его мудроствований. На нее сразу нахлынуло огромное значе­ние всех событий, разыгравшихся в ее жизни за такой короткий срок. Она была ошеломлена и оглушена, очутившись в быстром потоке, не дававшем ни передохнуть, ни протереть глаза.

Нет вы не грезите, все это происходит наяву,—сказал Берлингэм, угадывая ее мысли и глядя на нее с улыбкой.— Во всяком случае, если вы и грезите, то не больше, чем мы все. Иногда мне начинает казаться, что вся наша жизнь одна лишь мечта. И, согласитесь, мечта не плохая, э?

Сюзанна не возражала. Она и сама думала о том, как действительно радостна жизнь, как хорошо ей было сейчас среди этих людей. Она была уверена, что они не изменили бы своего отношения к ней, если бы даже кто-нибудь рас­сказал бы им, что у нее, фактически, не было отца, что Джеб Фергюсон обошелся с ней, как с животным...

Когда... когда вы думаете испытать ме­ня?— спросила она.

Завтра же вечером, в Вифлееме. Это ма­ленький городок и довольно мерзкий, посколь­ку это касается нас. Все же, мы там пробудем дня два. Я хочу, чтобы вы привыкли выступать перед публикой. У вас есть все, что требуется для эстрады, можете не сомневаться в этом. Постарайтесь вызвать в себе возможно больше веры в свои силы, даже немного тщеславия, если хотите. Без этого никто не может добиться чего-либо. Надо раньше всего самому уверо­вать, что можешь сделать то, что хочешь сделать. Глупец тщеславен потому, что он во­ображает, будто он родился особым челове­ком. Благоразумный человек тщеславен пото­му, что он верит в свои способности. Он знает, что большими усилиями добьется своего. По­няли?

Да, кажется. Хотя я не уверена. Берлингэм молча курил сигару за сигарой.

Наконец он снова заговорил, стараясь не смо­треть на Сюзанну:

Мне хочется с вами поговорить об од­ном деле... о том, о чем вчера говорила с вами мисс Конимор.

Заметив, что Сюзанна смущенно заерзала, он добавил:

Бросьте пугаться. Я вовсе не думаю вме­шиваться в женские дела. Меня занимает толь­ко один вопрос: как бы скорее стать на ноги. Я хочу обзавестись театром на Бродвее, пока судьба не выкинула меня в неведомое. А пото­му не думайте, что я собираюсь вас донимать расспросами. Ни в коем случае.

О, я и не думала...

Напрасно! Нужно было думать,— прервал он ее.— Такой человек, как я, является редким исключением в наше время. Сказать вам правду, я сам себе не слишком доверяю. Вам нужно заранее проникнуться сознанием, что каждый мужчина, с которым вам придется встретиться в жизни, ждет от вас только одно­го. Вы догадываетесь, чего именно?

Сюзанна, у которой щеки пылали, утверди­тельно кивнула головой.

Я так и думал, что Мабель успела наста­вить вас «на путь истинный». Но есть еще мно­гое такое, чего она и сама не знает. Слушайте меня и думайте, что с вами говорит дедушка. Запомните все, что я вам скажу. И старайтесь хорошенько обо всем подумать и раскусить,— пока не поймете.

Я постараюсь.

В той жизни, от которой вы ушли, глав­ным достоинством женщины считается добро­детель. Она должна быть добродетельной или, по крайней мере, пользоваться такой репута­цией, в противном случае она — ничто. Вы по­нимаете?

Да, теперь я понимаю.

Ну, вот и чудесно. Теперь дальше. В той жизни, в которую вы теперь вступили, доброде­тель имеет такое же маленькое значение для женщины, как и для мужчины. Я смотрю на вещи практически и в равной мере не имею ни­чего против добродетели, как не собираюсь вы­ступать ее защитником. Я только хочу вам ска­зать, что в нашем мире вы ничего не добьетесь ни с помощью добродетели, ни полным отсут­ствием ее. И вот вам мой совет. Пусть мужчи­ны будут такой же случайностью в вашей жиз­ни, какой случайностью вы являетесь в их жиз­ни. Любите, но не позволяйте себе целиком от­давать кому-нибудь все свои помыслы.

Сюзанна, казалось, была разочарована. Она, очевидно, ожидала чего-то более внушительного, более вразумительного, более силь­ного. И она ответила:

Мужчины меня нисколько не интере­суют.

Будьте благоразумны! — смеясь восклик­нул Берлингэм.— Как вы можете знать те­перь, что вас интересует и что вас не интересует? В той профессии, которую вы сейчас избрали, все ваши мысли будут неизменно вращаться вокруг взаимоотношений между мужчиной и женщиной, так как это является основной темой и драмы, и музыки, и всего прочего. И, воз­можно, вы скоро убедитесь, как сильно мужчи­ны вас интересуют. Но не позволяйте этим чув­ствам мешать вам, не давайте им губить свою карьеру. Употребите их на пользу себя. Я уже опасаюсь, что с первого же раза слишком дале­ко залетаю, не правда ли?

Нет, не особенно,— ответила Сюзан­на.— Во всяком случае, я постараюсь запомнить.

Если вы сумеете жить, как надо, то рань­ше или позже пройдете три стадии. Первая — это та, в которой вы сейчас находитесь. Вас учили — и вы поверили,— что только сильные могут быть правыми. Вы также думаете, что, поступая честно, вы и другие непосредственные натуры, вроде вас, становитесь легкой добычей для тех, кто не считается с правдой. Бьюсь об заклад, вы и сейчас еще думаете, что добрые люди могут ждать награды только на небе.

Заметив смущение Сюзанны, которая ни за что не могла бы ответить, так ли это, Бер­лингэм продолжал:

Не верьте вы подобным бредням! Впро­чем, вы и сами поймете это, когда перейдете во вторую стадию. И тогда вам будет казаться, что только сильные могут позволить себе по­ступать дурно. Вам будет казаться, что всяко­го, кто хотя бы слегка отклоняется от правиль­ного пути, ждет должное возмездие,— опять-таки за исключением людей сильных. Вам бу­дет казаться, что вы несете наказание за свои грехи, что вам было бы гораздо лучше, если бы вы всегда хорошо поступали. Вот это и есть основные фазы второй стадии, и от того, как вы ее перенесете, какой вы выйдете из этой борьбы, определится дальнейшая ваша судьба, скажется, из какого теста вы сделаны. Вы пони­маете меня?

Сюзанна покачала головой, в знак отрица­ния.

Я так и думал, что вы не поймете. Вы еще недостаточно жили. Но, все-таки, я хочу довести свою мысль до конца, так как...

Я постараюсь запомнить,— прервала его Сюзанна.— Я буду думать до тех пор, пока не пойму.

Я тоже на это надеюсь. Чудесная погода и дивный ландшафт склоняют меня к философ­ствованию. И, наконец, я хочу вам сказать, если вы минуете должным образом первые две стадии, то вступите в третью и последнюю. И тогда вам станет ясно, что вы были правы в самом начале, когда думали, что только силь­ные — и именно сильные — могут позволить се­бе поступать правильно. Вы тогда убедитесь также, что были правы, когда предполагали, что только сильные могут позволить себе по­ступать неправильно. Вы спросите: как же это так? И я вам отвечу: только сильные люди живут и что-то делают, а потому они мо­гут поступать, как им угодно, потому что они сильны. И запомните еще, что сила в че­ловеке измеряется не количеством его долла­ров, не его физической удалью и отвагой, а силою его воли и духа.

Но неужели вы совсем не верите в прав­ду?— воскликнула Сюзанна.

А разве я вам говорил нечто подоб­ное?— в свою очередь спросил Роберт Берлингэм.— Вы заметьте, что я вам сказал. Если вы хотите поступать правильно, будьте силь­ны, так как, в противном случае, жизнь размоз­жит вас в своих лапах. А если хотите поступать неправильно, вам опять-таки необходимо быть сильной, так как иначе жизнь раздавит вас. Моя мораль гласит: «Блаженны сильные ду­хом!»

В течение некоторого времени оба сидели, храня полное молчание. Сюзанна глубоко заду­малась, а Берлингэм смотрел на нее с тихой грустью. Наконец, он снова заговорил:

Вы, несомненно, хорошая и милая девуш­ка, и вы получили хорошее воспитание. Но именно это значит, что вы очень дурно подго­товлены для той жизни, которая вас ждет в дальнейшем.

Я и сама начинаю это понимать.

Ее серьезный тон рассмешил его и в то же время вызвал у него на глазах слезы.

Вам предстоит упорная борьба, но вы добьетесь уровня так называемых людей преу­спевающих. У этих баловней судьбы есть день­ги, и они живут так, как им хочется жить. А все те, о которых вы слыхали, возможно, в церкви, в воскресной школе, о которых вы читали в учебниках и в хрестоматиях, люди, работаю­щие, как каторжники, и весь свой заработок от­дающие другим,— им суждено до конца жизни остаться рабами. И не верьте вы той морали, которой вам набили голову,— она относится не к вам, не к людям, жаждущим выбиться со дна на поверхность. Вы, пожалуй, сейчас не по­верите мне, потому что не так просто все сразу понять. Но пройдет некоторое время, и вы са­ми убедитесь, насколько я прав. Когда вы ока­жетесь в числе преуспевающих, вы в состоя­нии будете позволить себе что угодно, даже проповедовать словом и проводить в жизнь «старую добрую мораль»! А если случится ка­кая-нибудь грязная работа, то вы наймете для этого других людей и сделаете вид, будто ниче­го о ней не знаете. Но помните одно: пока вы не выкарабкаетесь наверх, забудьте о том, чтобы подставлять правую щеку, когда вас ударяют в левую. Пустите в ход и зубы, и когти, и не скрывайте их, обнажите целиком! И действуйте не через других, а собственными руками...

Но почему же вы не такой? — прервала его Сюзанна.

Потому-то я и дурак! — ответил Бер­лингэм.

Сюзанна была удивлена тем, что она все же так много поняла из его слов. Она даже не со­знавала, какой мудрой она стала в течение одной ночи — памятной ночи, последовавшей за ее венчанием. Берлингэм снова погрузился в молчание, в душе смеясь над самим собою за то, что он наговорил так много непонятного ребенку, ломавшему сейчас голову над его сло­вами. Весь мир начал казаться Сюзанне до жу­ти беспредельным и отвратительным, а небо, ясное и голубое, было далеко. Она глубоко вздохнула и пробормотала:

Я так слаба. И так невежественна.

О, ничего, вы еще будете расти во всех отношениях! — воскликнул Берлингэм.— А я поддержу вас.

Румянец залил вдруг щеки Сюзанны, и она разразилась слезами. Берлингэм думал, что до­гадывается о причине этих слез, но на этот раз проницательность обманула его. Впрочем, это было вполне простительно. Не мог ведь он знать, что письмо Родерика Спенсера конча­лось в точности теми же словами, которые он произнес сейчас.

* * *

С приближением сумерек, когда жара не­сколько спала и судно бесшумно неслось по ре­ке, Берлингэм поставил Эшвиля к рулю, а сам с Патом, вооружившимся скрипкой, присту­пил к подготовке Сюзанны.

Самое важное и единственное, о чем ну­жно беспокоиться, это—правильное начало,— сказал он, обращаясь к Сюзанне, стоявшей на середине эстрады.— А это значит, что вы дол­жны научиться правильно выходить на сцену. И этим мы займемся раньше всего другого.

Сюзанна вышла за кулисы, то есть в тот не­вероятно узкий коридорчик, через который мо­жно было лишь еле протискаться на сцену. По данному Берлингэмом сигналу она вышла. Под влиянием его доброты, а также потому, что она была глубоко заинтересована в том, что сейчас предстояло ей выполнить, она без всякого смущения вышла на эстраду, в полной уверенности, что ведет себя очень хорошо. И, действительно, ее антрепренер закивал голо­вою, выражая этим свое одобрение. Тем не ме­нее он заметил:

Между ходьбой и стоянием на сцене и ходьбой и стоянием где-нибудь в другом ме­сте— неизмеримая разница. На сцене ничто не кажется естественным, так как сцена сама по се­бе нечто искусственное, и, следовательно, все должно находиться в гармонии с этим. Нужно уметь держать себя хотя бы и не естественно, но так, чтобы это производило впечатление аб­солютной безыскусственности. Точно так же, как на картинке судно кажется вполне реаль­ным, несмотря на то, что оно нарисовано на бу­маге. Я вам сейчас объясню наглядно.

Он протянул Сюзанне руку и помог ей со­скочить с эстрады, а сам взобрался туда. Затем он скрылся за кулисами, снова показался на эстраде и начал объяснять, как он держит себя, как делает шаг при выходе на сцену, как он при­нимается шагать, стараясь не появляться бо­ком, как он держит руки и голову, и так далее. Он снова и снова повторял одно и то же движе­ние, а Сюзанна внимательно следила и слуша­ла, широко раскрыв глаза и уши: «Вот уже никогда не поверила бы, что такая простая вещь может быть столь сложной», размышляла она. Затем Берлингэм помог ей подняться на эстра­ду и вместе с нею стал репетировать выход на сцену. Лишь после часовой практики он, нако­нец, сказал:

На первый раз хватит. Давайте теперь петь.

Она спела сперва «На реке Сэвани», недурно справившись со своей задачей. И Берлингэм — лукавый Берлингэм, умевший вытягивать из человека все, что было в нем лучшего,— был в восторге.

Очень хорошо! Не правда ли, Пат? Очень хорошо! У вас, милая моя, есть еще кое-что, помимо приятного голоса. У вас есть при­тягательная сила. Это и есть та сила, которая заставила меня принять вас в нашу труппу, ед­ва вы обратились ко мне. И эта же сила позво­лит вам итти далеко-далеко. А теперь попро­буем «Последнюю розу».

Сюзанна спела и этот романс, даже лучше, чем предыдущий. С каждой новой песней ее го­лос звучал все красивее. На нее чудотворным образом действовала вера Берлингэма в ее си­лы. И Пат, старый, вечно пьяный Пат, тоже за­кивал головою, чем доставил Сюзанне огром­ное удовольствие.

Берлингэм позвал всех остальных членов труппы, которых он раньше выгнал на палубу. Но в присутствии более многочисленной ауди­тории Сюзанна начала нервничать. Выход на сцену ей не удался, пела она гораздо хуже, чем раньше, и, наконец, не выдержала и разрыдалась. Берлингэм быстро поднялся на эстраду и похлопал ее по плечу.

Пусть вас подобные пустяки не огор­чают,— сказал он.— Это даже хороший при­знак, так как показывает, что у вас есть темпе­рамент. Да, из вас выйдет прок!

Ему удалось успокоить ее, заинтересовав работой, которую она делала.

Не думайте ни о том, перед кем вы вы­ступаете, ни о том, как вы исполняете свою партию, думайте только о каждой ноте в от­дельности. Старайтесь заполнить этим все ва­ши помыслы, и тогда не останется места для страха, и все будет хорошо.

Сюзанна снова запела. Когда она кончила, раздались громкие аплодисменты. Самое боль­шое удовольствие доставил ей густой бас Темпеста, кричавшего «браво!» Как человек, он был противен ей, но она уважала его, как актера.

Только тогда, когда она уже начала изнемо­гать, Берлингэм закончил репетицию. А после ужина, когда судно медленно неслось по тече­нию реки, подальше от фарватера, где из озор­ства мог наскочить какой-нибудь бездушный капитан, Сюзанна снова должна была петь. За­то она рано легла в постель и спала крепким сном, пока ее не разбудило приглашение к зав­траку. Сюзанна вышла, и впервые ее лицо сия­ло. Она всем улыбалась, радостно смеялась, болтала без умолку и от всего приходила в восторг. Даже мысль о Родерике Спенсере, ле­жавшем с сломанной ногой, не так часто при­ходила ей в голову. Вскоре они стали на якорь в маленьком го­родке, раскинувшемся среди холмов и окружен­ном золотистыми нивами. На берегу сидели на груде бревен несколько бездельников и, жуя та­бак, с ленивым любопытством глядели на пловучий театр. Пат успел уже побывать на берегу с толстой пачкой летучек. Ему предстояло не только обойти город, но и объездить окрестно­сти, чтобы заинтересовать фермеров, так как «Пловучий дворец Мельпомены» оставался, по крайней мере, два дня в этом городке, называв­шемся Вифлеемом.

Сдается мне, что нам предстоят хорошие сборы,— сказал Берлингэм.— Зерно уже смоло­чено, теперь у фермеров надолго передышка, так что они не так устают за день. Случись нам очутиться здесь недели две тому назад, нам не удалось бы набрать и десятка зрителей, если бы даже мы хотели приплатить им.

День близился к концу. Солнце скрылось за холмами, и Сюзанна мало-помалу начала па­дать духом. И Берлингэм и все другие стара­лись не обращать на нее ни малейшего внима­ния и не подавать виду, будто вскоре предстоит какое-то «великое событие». Сейчас же после ужина Берлингэм обратился к мисс Анстретер:

Пора, Вай, приступить к делу и одеть на нее «сбрую». Постарайся, чтобы у тебя полу­чилось произведение искусства.

Приятно было видеть, с каким рвением все эти люди стремились оказать помощь Сюзан­не, сколько они обнаружили усердия, как вели­ко было их скрытое волнение, вызванное опасе­ниями, что она может потерпеть фиаско. Эти бродячие актеры слишком много выстрадали сами, а потому в них было столько сочувствия к другим. Сюзанна смотрела на Темпеста, как на человека чрезвычайно порочного. Но в то же время ее трогало его участливое отношение к ней, в связи с ее дебютом, доходившее чуть ли не до восторженности. И, между прочим, каж­дый дал ей какой-нибудь талисман. Темпест — брелок, заячью лапку, Вайолет Анстретер — кольцо, дважды спасшее ее от смерти в воде (по крайней мере, кольцо это было на ее паль­це, когда она тонула), мисс Конимор — зуб ка­кого-то зверя на шелковом шнурке; Пат — медную монету, которой было столько же лет, сколько Сюзанне; Эшвиль — миниатюрного се­ребряного жука, которого он носил на цепочке от часов, а Берлингэм — искуственный глаз, ко­торый он, очевидно, выковырял из головы ка­кого-то чучела.

Общими усилиями Сюзанну нарядили в бледно-голубое шелковое платье, открывав­шее ее красивые руки и плечи и подчеркивавшее изящные линии ее тела. Вайолет причесала ее волосы, соорудив из них высокий узел. Благо­даря этому Сюзанна имела вид женщины, но в то же время казалась девочкой, переодев­шейся в платье взрослой женщины. Румяна придали недостававшую ее лицу краску и впол­не гармонировали с ее голубовато-серыми гла­зами, которые ни для кого не могли бы остать­ся незамеченными. Когда Вайолет закончила последние штрихи туалета, раздался хор вос­торженных возгласов. В эту минуту мужчины также, как и женщины, смотрели на Сюзанну исключительно с точки зрения профессио­нальной.

Ну, разве я вам не говорил? — с гордо­стью повторял Берлингэм, когда вся труппа окружила Сюзанну и, точно знатоки, рассма­тривающие статую, начала любоваться ею.— Разве я не был прав?

Даже обидно расточать подобную кра­соту на этих безмозглых простофиль! — заявил Эшвиль.

Мисс Конимор обняла Сюзанну со слезами на глазах.

И вы так же милы, как и красивы, золо­тая моя! — воскликнула она.— Против вашего обаяния никто не в силах будет устоять!

Женщины утверждали, что вся прелесть Сюзанны заключается в ее фигуре и в ногах. Мужчины настаивали, что самое главное в ней — это ее глаза.

Когда наступила очередь Сюзанны выйти на сцену и она очутилась перед ярко освещен­ной рампой, какая-то ужасная слабость охвати­ла ее, затуманив глаза и притупив мозг. Она покачала головой и высоко откинула ее назад, как пловец, отряхивающийся после волны, про­несшейся над ним. Она с ужасом глядела на огромное черное пространство, в котором, точ­но круглые белые диски, выделялись человече­ские лица, и искала глазами Берлингэма, обе­щавшего ей, что будет стоять напротив эстра­ды у входа в зал. Она услышала, что Пат играет уже заключительные аккорды вступле­ния к аккомпанементу, увидела, как Берлингэм подал сигнал рукою, точно дирижер, призывающий оркестр к вниманию, и с уст ее поли­лись слова старинного негритянского романса, в котором поется о тоске по родному дому.

Сюзанна ни на одно мгновение не сводила глаз с лица Берлингэма. Она приложила все старания, она пела, чтобы доставить ему удо­вольствие, чтобы доказать ему, как она призна­тельна ему за все, что он сделал для нее. Едва она кончила петь и поклонилась, раздались громкие аплодисменты, от которых голова за­кружилась у нее. Почти шатаясь, покинула она эстраду.

Чудесно! Великолепно! — воскликнула Мабель.

Вайолет Анстретер расцеловала ее, а Тем-пест и Эшвиль поцеловали ей руку. Затем они общими усилиями вытолкали ее назад на эстра­ду, и Сюзанна спела на бис «В голубых горах Эльзаса». На этот раз голос ее звучал уже не так твердо, но, тем не менее, она недурно спра­вилась и с этим романсом.

Публика хлопала в ладоши, топала ногами и кричала, но Берлингэм осмелился бросить ей вызов.

Мисс Саквиль будет снова петь в конце программы,— заявил он, выходя на эстраду.— Следующий номер нашей программы...

Но толпа выла и не давала ему говорить. Берлингэм, однако, твердо стоял на своем, и на эстраду вышли Эшвиль и Конимор, выступав­шие в комическом номере. Публика холодно приняла их, точно так же, как и все остальные номера программы. Зрители думали только о Сюзанне, которая своей красотой, своим маг нетизмом и своим пением,— неумелым, но ме­лодичным и задушевным,— полонила их.

Когда она снова вышла на сцену, сразу раз­дались оглушительные аплодисменты. Это не­вероятно напугало ее, и Пат был вынужден раза четыре приступать к аккомпанементу, по­ка, наконец, Сюзанна решилась начать. И опять взгляд Берлингэма служил ей поощре­нием и источником бодрости, словно рука по­мощи, протянутая утопающему. Берлингэм по­зволил ей спеть два раза на бис, и на этом спек­такль закончился. Хитрый антрепренер перенес последний номер Сюзанны на самый конец, как только убедился, что она понравилась публике.

Берлингэм остался у выхода, чтобы прислу­шаться к комментариям публики насчет спек­такля. Когда зал совершенно очистился, он от­правился искать Сюзанну и нашел ее в плете­ном кресле, в конце кормы, где она рыдала са­мым безутешным образом.

Вот тебе и на! — воскликнул он.— Что это значит?

Я очень плохо пела? — спросила Сюзан­на, поднимая голову.

Да, вы совершенно полонили всех! — ответил Берлингэм.— Почему это вам взбрела в голову такая мысль?

Я все ждала, что вы придете, а вы не по­казывались, и я решила, что разочаровала вас.

Скажу вам правду, никогда еще наш театр не видел такого успеха, да, пожалуй, и ни­какой другой пловучий театр. Могу вам пору­читься, что нам тут на целую неделю обеспече­ны полные сборы и мы будем устраивать также утренники. А раньше, между тем, мы никогда не оставались здесь больше двух дней. Необхо­димо пополнить ваш репертуар еще нескольки­ми песнями. Пожалуй, несколько негритянских романсов. Публика это любит. А Вайолет уж подберет аккомпанемент на своей фисгармо­нии. Что вы скажете на это?

О, я сделаю все, что вы хотите! — тотчас же согласилась Сюзанна.— Я так рада.

Признаюсь, меня и самого удивляет, что вы так удачно справились.

Я не могла потерпеть фиаско, — ответила Сюзанна. — В противном случае, я не могла бы смотреть вам в лицо.

О, вы ничем не обязаны мне! То немно­гое, что я сделал для вас, объясняется лишь со­блюдением собственных интересов.

Я хорошо знаю, чем я обязана вам,— ответила Сюзанна.— И нет ничего такого, что я не согласилась бы сделать ради вас, чтобы до­казать свою признательность.

Ладно, ладно, — сказал Берлингэм. — Это еще успеется. Вы побудьте здесь и придите в себя, а я пойду посмотрю, что с ужином.

Берлингэм хотел сперва позондировать поч­ву в каюте, так как у него были кой-какие по­дозрения насчет остальных членов своей труп­пы. И он был прав. Они все сидели в зале, среди груд ореховой скорлупы и апельсиновых корок, оставленных зрителями, и на лице у каждого ясно была выражена зависть.

В чем дело? — спросил Берлингэм ве­селым насмешливым тоном.— Что с вами та­кое делается? Никто не отвечал. Все продолжали сидеть и только слегка ерзали на своих стульях. Нако­нец, Мабель Конимор первая заговорила:

А где эта наша знаменитая певица? Уж не возгордилась ли она настолько, что не же­лает знать нашего общества?

Эх вы, взрослые дети! — с язвительной насмешкой ответил Берлингэм.— Я нашел ее на корме, где она заливалась слезами, так как была уверена, что потерпела полный провал. Идите-ка скорей, Мабель, и тащите ее сюда. Вы все меня возмущаете, должен вам сказать. Нам случайно удалось обнаружить клад, который даст нам возможность вздохнуть свободно и стать на ноги, а вы уже отравляете свои души ядом зависти.

Всем стало стыдно, и Вайолет Анстретер тотчас же поднялась и принялась готовить ужин, а Мабель быстро выбежала на палубу и направилась к корме.

Когда эта девочка придет сюда, то вы, надеюсь, будете вести себя по-челове­чески?— продолжал Берлингэм.

Это верно, что мы попросту ослы! — сказал Эшвиль.— И потому-то из нас всех ни­какого проку не вышло.

Зависть так же быстро испарилась в нем, как и в душе Вайолет и Мабель, а Пат подумал про себя, что, в сущности, он принимал участие в успехе Сюзанны, так как без его скрипки у нее ничего не получилось бы. Один только Темпест по-прежнему оставался мрачным. Ему-то, дей­ствительно, труднее кого-либо другого было заставить себя осилить дурную сторону своей натуры. Его тщеславию была нанесена неизле­чимая рана, когда кто-то в середине его моно­лога крикнул: «О, кончай уж скорее, пучегла­зый!» Он готов был простить Сюзанне, но не Берлингэму, на которого он смотрел исподло­бья. Он был убежден, что Берлингэм, из мести за что-либо, сыграл с ним такой грязный трюк. Ему не верилось, что публика могла потерять всякий интерес к нему из-за какой-то любитель­ницы-девчонки, отдавая предпочтение ее пению перед его неподражаемой мелодекламацией.

Сюзанна вошла и смущенно стала озираться. При первом же взгляде на нее ее новые товари­щи по сцене почувствовали презрение к себе за свою мелочность. Зависть, ревность и нена­висть не могли устоять перед непосредствен­ностью Сюзанны, перед ее искренностью и скромностью.

Когда сели ужинать, все окончательно вос­прянули духом. И Пат заметил, обращаясь к Берлингэму:

Скажите, Боб, этот цыпленок будет получать одинаковую долю при дележе бары­шей, не правда ли?

Разумеется,— ответил Берлингэм, не за­думываясь.— А разве кто-нибудь против этого возражает?

И Эшвиль, и Вайолет, и Мабель поспешили заявить, что вполне согласны с этим. Один только Темпест молчал и бросал бешеные взгляды в сторону Берлингэма.

В таком случае, вы единогласно избра­ны, мисс Саквиль!

Сюзанна в недоумении смотрела на него, и ему пришлось объяснить ей:

Дело обстоит следующим образом. К концу турне мы поровну делим весь доход, предварительно высчитав стоимость аренды судна и все другие общие расходы. Вы, таким образом, получите равную долю со всеми.

Но ведь это далеко несправедливо,— возразила Сюзанна.— Я сперва должна упла­тить вам свой долг.

Берлингэм объяснил, что Сюзанна имеет в виду те два доллара, которые она заняла у не­го в Каррольтоне. Его слова вызвали дружный взрыв хохота. Опять-таки один лишь Темпест не смеялся. Тоном бичующего сарказма он зая­вил:

Я вношу предложение отдать ей весь до­ход целиком!

Еще раньше, чем Мабель Конимор успела кинуть ему язвительный ответ, который был, по-видимому, у нее приготовлен, Берлингэм спокойно и холодно продолжал:

Вы правы, мисс Саквиль. Вы получите только то, что вам полагается по праву. Вы по­лучите равную долю, за вычетом двух долла­ров.

Сюзанна кивнула головою, чрезвычайно до­вольная его словами. Она не знала (а осталь­ные, очевидно, позабыли об этом под дей­ствием минуты), что в настоящий момент фонд труппы был на одиннадцать долларов меньше, чем при начале турне в первых числах июня. Но Берлингэм великолепно знал это, чем и объяснялась легкая усмешка, застывшая на его выра­зительном лице.


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Берлингэм жил достаточно долго, доста­точно бурно и достаточно умно, поэтому не мог уже тешить себя оптимизмом, разбившим его карьеру в самом начале, несмотря на та­лант и энергию. На основании своего горького опыта он нередко говорил:

Молодой оптимист — молодой глупец. Старый оптимист — старый осел. Но глупец может еще чему-нибудь научиться, а осел — никогда.

Опять-таки, он был достаточно умудрен опытом, чтобы хранить свои опасения про себя, скрывая их от товарищей, склонных к пес­симизму. Он заявил, что Сюзанна принесет им успех, и теперь, когда с самого начала так и случилось, он стал пророчить блестящее турне. Но он чрезвычайно изумился, когда его предсказания исполнились в точности: «Пловучий дворец Мельпомены» был всегда перепол­нен, и приходилось отказывать в билетах. Он подумал, что, действительно, придется, пожа­луй, остаться в Вифлееме на целую неделю, а потому нанял человека и поручил ему рас­клеить афиши и раздать летучки в Нью-Вашингтоне и в других маленьких городках по соседству.

Весть о прелестной и замечательной испол­нительнице романсов (до которых так падки жители Запада) стала быстро распространять­ся, и даже косный, сонный Вифлеем показал, что он способен бодрствовать, когда есть для этого причины. Даже священники со своими семьями, и те стали показываться в «Пловучем дворце Мельпомены». Люди приходили, чтобы увидеть и послушать Сюзанну, и уходили, ахая от восторга и рассыпаясь в похвалах.

Каждое утро Сюзанна совершала продол­жительную прогулку в сопровождении Мабель, или с Берлингэмом, либо же с обоими вместе, так как Берлингэм настаивал на необходимо­сти физических упражнений для сохранения здоровья и голосовых сил. Когда Сюзанна воз­вращалась, она всегда встречала толпу, жа­ждавшую взглянуть на нее и шопотом делив­шуюся впечатлениями. Подобный успех опья­нял и кружил голову, и Берлингэм думал про себя:

«Пусть девочка наслаждается до поры до времени. Ей необходимо побольше веры в себя, чтобы иметь фундамент, на который можно опираться. И когда она убедится, что все это мишура и лишь минутное возбуждение, она не так быстро поддастся отчаянию».

А Сюзанна, с своей стороны, была счастли­ва от сознания, что, вопреки пренебрежитель­ному отношению Сэдэрланда к ней за послед­нее время, она, оказывается, нисколько не хуже всех других людей, что все ее злоключения и эта жуткая ночь у Фергюсона закончились ее теперешним успехом, дающим ей право смо­треть на мир, высоко подняв голову.

«Я покажу им, на что я способна! — думала она.— Они еще будут гордиться мною. Руфь будет хвастать, что она моя кузина. А Сам Райт... О, Саму не будет вериться, что его цело­вала такая знаменитая женщина!»

Впрочем, она и сама не особенно верила всем этим грезам, так как в ней было еще боль­ше здравого смысла, чем уверенности. Но зато как приятно было рисовать себе подобные кар­тины!

Берлингэм тоже наслаждался ее невинным тщеславием и радовался тому, что и все осталь­ные члены труппы с добродушной терпимо­стью относятся к этому. Один только Темпест, которого десятая часть успеха, выпавшего на долю Сюзанны, сделала бы невыносимым, го­рел желанием открыто выразить свое презре­ние Сюзанне, но он не смел этого сделать и только продолжал смотреть на нее свысока, роняя лишь изредка язвительные фразы, ни к кому, в частности, не относившиеся.

Сюзанна ничего этого не видела. Впрочем, она ничего не поняла бы, если бы даже что-либо заметила. Она витала в заоблачных сфе­рах, устремив взгляд в облака. Она с самым серьезным видом совещалась с Берлингэмом, с Вайолет и с Мабель насчет своего репертуара, и Берлингэм отчасти даже был доволен тем, что она так серьезно смотрит на вещи.

Да, она очень и очень серьезно относится к своей особе,—сказал он в разговоре с Вайо­лет.— Но это ей вреда не причинит, пока она молода и пока она с не меньшей серьезностью относится к своему делу.

Это верно,— согласилась та.

Наступит час, когда она очнется, бедная девочка,— добавил со вздохом человек, кото­рый успел уже потерять свои иллюзии и кото­рому эти иллюзии стали очень дороги.

Он рассчитывал сделать, по меньшей мере, еще одну остановку до Джеферсонвилля — первого большого города, лежавшего на их пу­ти. Но способность Сюзанны привлекать пу­блику внушила ему мысль не терять времени.

Направимся прямиком туда, где мож­но рассчитывать на постоянные сборы,—ска­зал он.

Но он скрыл от товарищей, что в сокровен­ном уголке его мозга таилась мысль о том, что­бы снять в Джеферсонвилле маленький театр,— в том случае, конечно, если Сюзанна будет иметь там успех.

Берлингэм был достаточно тактичен, а по­тому он не стал разбивать иллюзии Эшвиля, который полагал, что успех Сюзанны объяс­няется лишь тем, что она импонируем низким вкусам публики, тогда как номера остальных актеров превосходят уровень ее понимания.

Что ж, это не плохая мысль,— сказал он.— Пожалуй, не мешает смастерить что-нибудь такое легонькое и простенькое,—ну, скажем, какую-нибудь хлесткую мелодраму.

После десяти спектаклей сборы пошли на убыль. На пятнадцатый день на утреннике при­сутствовала лишь кучка зрителей, а вечером половина мест пустовала.

Очевидно, мы выдоили все, что можно было,— сказал Берлингэм, когда труппа сидела за поздним ужином. — Завтра с утра двинемся дальше.

Все были довольны. Сюзанна рисовала себе еще больший успех впереди, а другие надеялись найти публику, которая способна оценить дра­матический талант. Вот почему все находились в самом радостном настроении духа, когда су­денышко начало удаляться от Вифлеема. Они рано пустились в путь, так как, по мере прибли­жения к трем близко стоявшим друг от друга городам—Луизвиллю, Джеферсонвиллю и Нью-Ольбани, движение по реке становилось все более и более оживленным и маленькое су­денышко, носившее громкое название «Плову-чего дворца Мельпомены», рисковало тем, что большие пароходы его «не заметят».

Между прочим Берлингэм объявил, что фонд труппы достиг трехсот семидесяти вось­ми долларов. Эти деньги он хранил в малень­кой японской шкатулке, которую прятал в свой чемодан.

Под вечер того же дня буксирный парохо­дик за три доллара подвел пловучий театр к пристани, в районе наиболее густо населен­ных рабочих кварталов Джеферсонвилля.

* * *

Сюзанна проснулась, услышав пронзитель­ный крик. Она открыла глаза и почувствовала в груди безумную боль, от которой у нее заня­лось дыхание. Очнувшись, она увидела, что ле­жит на груде старых парусов, а какие-то незна­комые люди склонились над нею. Сюзанна присела, инстинктивно натянула на ноги длинную ночную сорочку, которую она за два дня до этого купила в Вифлееме, и начала дико ози­раться.

Не пугайтесь, мадам, не пугайтесь,— сказал один из незнакомцев.— С вами ничего не случилось. Ни малейшей царапины. Вас только оглушило.

Но что это такое было? Где все осталь­ные?

И вдруг Сюзанна увидела Берлингэма, тоже сидевшего на пристани в одной сорочке, при­слонившись спиною к высокому боченку. Он тупо смотрел на землю и, очевидно, не пришел еще в себя. А несколько поодаль Сюзанна раз­личила остальных своих товарищей, над каж­дым из них склонилось по нескольку человек.

Что такое случилось?—снова спросила она.

Буксир, тащивший баржу с углем, про­шел слишком близко от вас, и баржа со всего размаху ударилась о ваше суденышко, раздро­бив его, как яичную скорлупу.

Берлингэм вдруг вскочил на ноги, закру­жился на месте и, увидев Сюзанну, крикнул:

Боже мой, где же другие? Кто-нибудь утонул? Кто-нибудь ранен?

Всех вытащили,— ответил ему чей-то го­лос.— И как будто никто не ранен.

А судно?

От него одни только щепы остались. Баржа была тяжело нагружена углем, тесом и камнем.

Мой чемодан! — вдруг крикнул Бер­лингэм.— Шкатулка!

Какая шкатулка? — спросил грязный то­щий мальчик с расцарапанными ногами.

Берлингэм описал ему, как выглядела япон­ская шкатулка.

А, знаю, знаю! — воскликнул мальчик.— Один из ваших, такой черномазый и пучегла­зый...

Наверное, Темпест.— вставил Берлин­гэм.— Ну, дальше?

Он был тут на пристани, а шкатулку я видел у него в руках.

А куда же он девался?

Сказал, что пойдет за доктором. Я видел его потом вон там, на углу. Он быстро шагал.

Из груди Берлингэма вырвался стон. Сю­занна прочла на его лице страх и подозрение, подозрение, которого ему самому стыдно бы­ло. Она обратила внимание, что он о чем-то ти­хо заговорил с констеблем, которого он отвел в сторону, и тот направился к городу. Бер­лингэм же вернулся к товарищам и приступил к делу. Раньше всего нужно было одеться, бла­го некоторые сундуки оказались спасенными из воды. Все были еще ошеломлены и оглушены. Даже Берлингэм, и тот в точности не сообра­жал, что такое произошло. Они обменивались шутками, переодеваясь позади ящиков, боченков и мешков, сложенных высокими штабеля­ми на пристани. Сюзанна появилась первая, и на ней был синий костюм, спасенный вместе с нею. Мабель надела платье, которое она доста­ла из своего спасенного сундука. Зато Вайолет лишилась всего, а так как она не могла вос­пользоваться гардеробом Мабель, то ей при шлось воспользоваться кой-какими вещами из сценического гардероба и ботинками Темпеста, добытыми из сундука последнего. Оттуда же взяли кой-какие вещи для себя Берлингэм и Эшвиль, оставшиеся после катастрофы почти нагими.

Где же Темпест? — спросил Эшвиль.

Он через несколько минут вернется, — ответил Берлингэм. — Собственно говоря, ему уже следовало бы быть здесь.

Случайно его взгляд встретился со взгля­дом Сюзанны, и он поспешил отвернуться.

А где же шкатулка с деньгами?

На хранении у Темпеста, — ответил ан­трепренер «Пловучего дворца Мельпомены».

У Темпеста? — воскликнула Мабель, и ее испитое, но умное лицо скривилось в подозри­тельную гримасу.

Деньги у кого-нибудь есть? — спросил Эшвиль, тщетно порывшись в своих карманах.

Ни у кого не было ни цента. Эшвиль при­нялся обыскивать сундук Темпеста и нашел там одну двухдолларовую кредитку и одну долла­ровую ассигнацию, при чем в последней ока­зался завернутым серебряный доллар. Все это было запрятано среди рваного белья. Сюзанна, стоявшая рядом с Берлингэмом, расслышала его бормотание:

Надо только удивляться, что он это за­был.

Но, кроме нее, никто не слыхал его слов. - Ну, что ж, не мешало бы позавтра­кать,— предложила Мабель.

Сперва они подошли к краю пристани и посмотрели на обломки пловучего театра, покоив­шегося на дне глубокой мутной реки.

Ну, пошли, — сказал Берлингэм, которо­му хотелось поскорей увести своих товарищей.

А как же насчет Темпеста? — спросил Эшвиль, вдруг останавливаясь по пути.

Ко всем чертям Темпеста,— ответила ему Мабель.— Пойдемте живее!

Что это значит? — спросила Вайолет, у которой один глаз распух от удара, получен­ного во время катастрофы.

А то значит, что мы никогда больше не увидим его.

Боб, ты слышишь, что она говорит? — взвизгнула мисс Анстретер, поворачиваясь к Берлингэму.

Да, слышу,— ответил он.— Постарайся успокоиться, и идем дальше.

И ты, что же, не собираешься ничего предпринять? — не сдавалась Вайолет, ухватив­шись за его рукав. — Ты должен, чорт возьми, ты обязан что-нибудь сделать!

Я просил полисмена сообщить в глав­ное полицейское управление,— ответил Бер­лингэм.— Что еще прикажешь мне делать? Идем!

Через несколько минут жалко одетая и по­нурая компания входила в грязный ресторан­чик, неподалеку от пристани.

Принесите нам кофе,— сказал Бер­лингэм, когда подошел официант, а затем спросил, обращаясь к остальным: — Может быть, кто-либо из вас хочет еще чего-нибудь?

Все молчали, и тогда Берлингэм повторил:

Принесите нам кофе.

Они пили свой кофе в полном молчании, и каждый с своей точки зрения размышлял о катастрофе. Гибель судна была равносильна краху для них всех. Сюзанна украдкой перево­дила взгляд с одного на другого. Она не могла сосредоточиться на мысли о себе самой, видя столько отчаяния в лицах других. Мабель, ка­залось, сразу превратилась в старую женщину. Что же касается Вайолет, то ее некрасивое, гру­бое, преждевременно состарившееся лицо вы­ступало сейчас во всем своем уродстве. Бер­лином тоже имел вид старого разбитого чело­века. И только Эшвиль и Пат, которые никогда в жизни не знали и проблеска успеха, стойко от­неслись к своему горю и, точно дворняги, при­выкшие к побоям, терпеливо выжидали, пока не перестанут сыпаться удары.

Вот вам три доллара, Эшвиль,— сказал Берлингэм, подавая ему обе ассигнации,— а я уплачу за кофе и сдачу оставлю себе. Надо ра­ньше всего сходить к владельцам баржи и бук­сира,— авось да удастся что-нибудь сделать.

Он уплатил за кофе, и все вышли следом за ним. На углу улицы Берлингэм попрощался с товарищами и сказал:

Постарайтесь не терять друг друга из ви­ду и не отходите далеко от пристани. Не падай­те духом, мисс Саквиль,—добавил он, припод­нимая шляпу и улыбаясь Сюзанне.— Мы еще не сдаемся!

Прошло два долгих и тягостных часа до возвращения Берлингэма. Последние полчаса шел дождь, от которого не могла защитить бездомных скитальцев дырявая крыша при­стани.

Вот он идет! — первая воскликнула Сю­занна, завидев Берлингэма, быстро спускавше­гося по направлению к пристани.

Они пристально вглядывались в его лицо, надеясь прочесть в нем свой приговор, но Бер­лингэм ничем не выдал своих мыслей. Лишь подойдя вплотную, он спросил:

Темпест вернулся?

Темпест! — презрительно отозвалась Ма­бель.— Разве я вам не говорила, что вы боль­ше его не увидите? Точно я его не знаю!

А не вы ли притащили его к нам? — взвизгнула Вайолет.— Боб не хотел его прини­мать, он сразу угадал в нем осла и непроходи­мого дурака. Почему вы нас не предупредили, что он ко всему еще вор?

А за что вы шесть месяцев провели в тюрьме, Вайолет?—спокойно промолвила в ответ Мабель.— Не за воровство ли из ма­газина?

Ты лжешь, б....! — пронзительно закри­чала Вайолет.

Леди! Леди! — вмешался Эшвиль.

Как вам не стыдно? — поддержал его Пат.

Я не леди, — отрезала Мабель.— Я ак­триса.

Актриса! Ха, ха, ха! — насмешливо прыс­нув, повторила Вайолет.— Актриса!

Замолчите! — наконец, скомандовал Бер­лингэм.— Я получил деньги.

Сколько? — одновременно спросили Мабель и Вайолет, ссора которых была не закон­чена, а лишь временно позабыта.

Триста долларов.

Что? — вырвалось у Эшвиля.— Триста долларов за судно и за все? Да что вы, Боб...

Это они думают, что за судно и за все,— прервал его Берлингэм с циничной усме­шкой.— Они знали, что мне едва ли удастся что-нибудь получить с них судом, и вначале да­же говорить со мной не хотели. Я сделал вид, будто речь идет о моем собственном судне, и мне удалось получить по пятидесяти долла­ров на брата.

По шестидесяти,— поправила его Вайо­лет.

Нас шестеро,— спокойно ответил Бер­лингэм.— По пятидесяти.

Уж не думаешь ли ты принимать в счет также эту девчонку? — крикнула Вайолет, зло­веще блеснув глазами в сторону Сюзанны.

Нет, конечно... конечно, вы не должны считать меня,— поддержала ее Сюзанна.— Я ведь ничего не потеряла.

Мабель ущипнула ее за руку и заставила за­молчать.

Мистер Берлингэм совершенно прав, — сказала она.— Мисс Саквиль была вместе с на­ми и должна получить равную долю.

Мисс Саквиль получит равную долю,— не допускающим возражения тоном отрезал Берлингэм.— И пока я распоряжаюсь этим де­лом, я не допущу никакого сквалыжничания.

Эшвиль и Пат приняли сторону Войолет.

Дождь не переставал лить. Сюзанна с ужасом наблюдала за яростной битвой, разыгравшейся из-за дележа денег. С каждой минутой голоса ее недавних друзей становились все громче. Они кидали друг другу в лицо самые отврати­тельные эпитеты. Вайолет вцепилась в волосы Мабель, мужчины вмешались, чтобы разнять их, и сами чуть было не вступили в драку. Заведывающий пристанью выбежал из своей конто­ры и прогнал их прочь. Но они долго еще про­должали кричать и сыпать отборной бранью. Даже Берлингэм, потеряв контроль над собою, дал волю всем своим дурным инстинктам. Двое полисменов приблизились к ним и при­грозили арестом, если не будет прекращен шум. Берлингэм быстро достал из кармана три пачки ассигнаций и одну за другой швырнул их своим противникам.

Вот, получите, грязные коты! — крикнул он.— Радуйтесь, что вам хоть столько доста­лось. Большинство антрепренеров удирает с деньгами и не возвращается. Пойдемте, мисс Саквиль. Пойдем, Мабель.

Он двинулся по направлению к городу, и обе женщины последовали за ним, предоста­вив остальным пересчитывать свои деньги.

Берлингэм зашел в первый универсальный магазин и купил два зонта по доллару за шту­ку. Один он подал Мабель, а другой держал над Сюзанной и над собою.

Ну-с, мои милые дамы, — сказал он,— мы начинаем жить заново. Приступим к записи на новой странице, точно ничего и не случи­лось.

Сюзанна посмотрела на него и улыбнулась ему благодарной улыбкой. Она была удивле­на, когда поняла, что он говорит вполне серьезно.

Старайтесь всегда смотреть на жизнь так, как она есть, то есть как на игру. С каждой сдачей карт, независимо от того, выигрываете ли вы, или проигрываете, ваш капитал растет, так как главный капитал — это опыт, увеличи­вающийся по мере того, как мы живем. Что вы советуете предпринять, Мабель?

Раньше всего одеться. Вода погубила мой гардероб, а дождь доканал мою шляпу.

Хорошо, пойдем все вместе,— пред­ложил Берлингэм.

Они сели в трамвай, доставивший их в Луизвилль, и там они направились в крупный универсальный магазин. Берлингэму при­шлось одеться с ног до головы, начиная с белья. У Мабель было белье, но ей нужны были шляпа, платье и обувь. Сюзанне нужно было купить белье, ботинки и шляпу. Они усло­вились встретиться у главного входа в магазин, как только закончат с покупками. Берлингэм тут же передал Мабель и Сюзанне по пятидеся­ти долларов каждой.

Часа через полтора они встретились и одно­временно расхохотались. Берлингэм превра­тился в очаровательного, модно одетого, мо­лодящегося мужчину средних лет, тем более, что он подстриг волосы и побрился. Мабель в своем синем в белую полоску летнем костюме имела вид задорной хористки, чему особенно способствовала большущая шляпа с обилием цветов. Сюзанна не сдалась на уговоры Мабель и приобрела лишь скромную блузку из крепко­го материала, который хорошо стирался и не нуждался в частом глажении. Кроме того, она купила шляпу-матроску и еще кое-какую ме­лочь.

Я потратил тридцать шесть долларов,— сказал Берлингэм.

Я только двадцать два,— сказала Ма­бель.— А этот ребенок расстался лишь с семью долларами. Вот уж не поверила бы, что она так бережлива!

Ну, а теперь, что дальше? — спросил Берлингэм.

Я пойду повидать одну старую знако­мую,— ответила Мабель.— Она тоже актриса. Наверное, где-нибудь да найдется местечко на открытой сцене. Возможно, что мне удастся «всучить» куда-нибудь и мисс Саквиль. С таки­ми глазами и с такими ногами да не заработать на жизнь! Я не сомневаюсь, что кое-что найдется и для нее.

В таком случае, оставьте ей ваш адрес,— сказал Берлингэм.

Как адрес? — удивилась Мабель.— Неу­жели вы думаете, что я брошу эту девочку на произвол судьбы? Она пойдет со мною!

Нет, Мабель, она не пойдет с вами. Я найду какой-нибудь пансион и там устрою ее.

В глазах мисс Конимор блеснуло подозре­ние, но достаточно ей было всмотреться в вы­ражение лица Берлингэма, и это подозрение тотчас же рассеялось.

Вы не находите, что общество вашей подруги немного не подходит для мисс Сак-виль?—довольно сурово продолжал Бер­лином.— А потому лучше будет сделать так, как я говорю.

Мисс Конимор потупила глаза. Потом она ответила:

Да, пожалуй, вы правы. Ну, я пошла — направо.

А мы пойдем прямо до Каштановой улицы,— сказал Берлингэм.—Вы можете пи­сать ей или мне до востребования, главный почтамт.

Я так и сделаю. Вы, может быть, еще услышите что-нибудь про Темпеста, и тогда вы мне сообщите.

Мабель имела сконфуженный вид, и голос ее звучал напряженно.

До свидания, мисс Саквиль. Сюзанна крепко обняла ее и поцеловала,

и мисс Конимор не выдержала и расплакалась.

О, как это все вышло неожиданно... и как ужасно! — воскликнула она. — Постарайтесь вести себя хорошо, Лорпа. Вы можете во всем довериться Бобу. Да, я уверена, что на него мо­жно положиться,—добавила она, кинув Бер-лингэму взгляд, полный мольбы.— А то, что он сказал относительно меня... это вполне пра­вильно. До свидания.

Она повернулась и быстро стала удаляться. Сюзанна успела, однако, заметить, что слезы струятся из ее поблекших глаз.

Она долго смотрела ей вслед, и сейчас впе­рвые ей стал ясен весь ужас положения. Повер­нувшись к Берлингэму, Сюзанна вдруг сказала:

Какой вы неустрашимый!

А что пользы будет, если я опущусь на панель и завою, как побитый щенок?—ответил он.— Судна нового это не даст мне, работы— тем меньше.

Вы поделились с нами поровну, между тем как потеряли больше нас всех.

Они снова двинулись в путь, и Берлингэм сухо ответил ей:

И заметьте еще, кстати, что судно тоже принадлежало мне. Я сказал им, что оно арен­дованное, чтобы быть в состоянии свободно распоряжаться всеми доходами, не встречая никаких возражений относительно дележа.

Его финансовый крах не произвел на Сю­занну никакого впечатления. Ее только ошело­мила его ложь, как бы пошатнув ее доверие к нему.

Неужели вы хотели их...— она не докон­чила фразы и запнулась на последнем слове.

Обмануть их?—помог ей Берлингэм.— Да, именно это я и хотел сделать. А потому, чтобы, так сказать, выровнять положение, я честно поделился с ними тем, что получил от владельцев буксира и баржи. А почему у вас та­кой страдальческий вид?

О, лучше бы вы мне не говорили! — ответила Сюзанна.— Я, право, не пойму, зачем вы меня посвятили в это.

Главным образом для того, чтобы вы не окружили меня венцом святого. Я нисколько не отличаюсь от всех других людей, которые но­сят брюки, которые обманывают и лгут, делая это открыто или, наоборот, притворяясь и разыгрывая честных людей. Научитесь никому не доверяться, моя дорогая. Чем скорее вы побо­рете в себе ваше младенческое доверие ко всему миру, тем скорее вы перестанете искушать лю­дей и делать из них лицемеров. Самые большие неприятности, которые я когда-нибудь имел в жизни, происходили именно потому, что я слишком доверял, либо же потому, что мне слишком доверяли.

Он серьезно посмотрел на Сюзанну, но, за­метив тревожное и ошеломленное выражение ее лица, расхохотался и сказал:

О. не пугайтесь, вовсе не так уж скверно жить на свете. А вот, кстати, дождь перестал, и мы, раньше всего, пойдем завтракать. Потом мы начнем новую жизнь, в которой не рискуем что-либо потерять, а может выгадать многое. Это огромное преимущество — быть в таком положении, когда совершенно нечего терять.


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Берлингэм нашел для Сюзанны уютную комнату на западной стороне Каштановой ули­цы, в том районе, где жила средняя буржуазия. Квартирная хозяйка, миссис Рэддинг, старая, простодушная и глуховатая вдова, смотрела па мир добрыми ясными глазами через толстые очки в стальной оправе. Она лишь недавно оказалась вынужденной, в силу тяжелых об­стоятельств, сдавать комнаты. Она назвала це­ну, между прочим весьма скромную ( семь дол­ларов в неделю за стол и квартиру), таким тоном, точно она ожидала, что ее арестуют за вы­могательство.

Я хорошо кормлю своих жильцов,— поспешила она добавить.—Я сама готовлю и покупаю только хорошие и свежие продукты. Консервов у меня и не водится никогда. Консе­рвы— это медленная отрава, по моему мне­нию,— и, пожалуй, не особенно медленная. Ваша дочь получит у меня все, что ей будет угодно.

Мисс Саквиль не дочь мне, — ответил Берлингэм, и теперь наступила его очередь по­краснеть и сконфузиться. — Она совершенно одинока, и я хочу помочь ей устроиться. Лично же я буду жить в другом месте. Но, если вы раз­решите, мадам, я буду приходить к вам столо­ваться.

Я... я боюсь, что мне придется взять с вас за это отдельно, — точно извиняясь, отве­тила миссис Рэддинг.

Ну еще бы! — воскликнул Берлингэм.— Надо вам сказать, что я ем за двоих.

Сколько вы рассчитываете платить? — спросила вдова.

С нее достаточно было того, что она один раз решилась назначить цену, и это совершенно истощило всю ее отвагу.

Ну, скажем, пять долларов в неделю.

О, что вы, что вы! — запротестовала ста­руха.— Куда же так много? Сказать вам прав­ду, мне, вообще, очень неприятно брать с чело­века за пищу. Это как-то не согласуется с при­нципом гостеприимства. Но, опять-таки, у меня другого выхода нет.

Как вам угодно,— заявил Берлингэм, стараясь говорить сухим деловым тоном.— Либо пять долларов в неделю, либо я не буду совсем приходить. Я хочу чувствовать себя в праве есть, сколько мне угодно.

На этом они сошлись. Берлингэм ушел разыс­кивать знакомых, а Сюзанна осталась у вдо­вы, которую ей пришлось убеждать, что ни она, ни мистер Берлингэм не в состоянии будут съесть всего того, что она намеревалась пригото­вить для них к ужину. Сюзанна многое узнала и усвоила с тех пор, как она присоединилась к труппе бродячих актеров, и ей было ясно, по­чему эта славная старушка беднеет с каждым днем и, рано или поздно, закончит свои дни в богадельне. Что за странный мир! И что за странный бог, о котором ей твердили в детстве и который допускает такие вещи. Чем лучше человек, тем хуже ему живется на свете. И, не­сомненно, только великодушие Берлингэма, сказавшееся в его отношении к ней, было виною тому, что он не мог выкарабкаться со дна. Дол­жно быть, то же самое произошло и с ее покой­ной матерью: она любила и верила, жертвова­ла собою, не задумываясь о себе, целиком дове­ряя любимому человеку, и за это она поплати­лась загубленной жизнью...

Расставаясь с Берлингэмом, Сюзанна заста­вила его взять все, что у нее оставалось от ее пятидесяти долларов.

Не заставляйте меня чувствовать себя нехорошо,— сказала она.—Я должна вложить в общее дело все, что у меня есть, точно так же, как вы это делаете. Разве это не справедливо?

Берлингэм не стал особенно возражать, так как у него не оставалось ни одного цента, а за­нять было не у кого.

Сюзанна предполагала, что пройдет день-два, Берлингэм начнет ориентироваться и возмет ее с собою на поиски ангажемента. Но ког­да она вслух выразила ему свои мысли, он тот­час же горячо запротестовал:

Нет, нет, это невозможно. В нашей про­фессии так не делается. Я антрепренер, а вы «звезда». И так уж принято, что антрепренер ищет ангажемента, а «звезда» не должна даже носу нигде показывать.

Сюзанне оставалось только верить ему, но дни проходили безрезультатно, а полное без­делье начало отзываться на ее нервах. У миссис Рэддинг оставалось еще кое-что от библиотеки ее покойного мужа, который, очевидно, был че­ловек со вкусом и недурно разбирался в литера­туре. Но, не взирая на то, что Сюзанна раньше, бывало, всегда читала запоем, она теперь не могла забыться над книгой. Ей не терпелось скорее перейти от вымысла к реальной жизни и самой принять участие в ней.

Берлингэм держал себя ровно и не обнаде­живал Сюзанну, но, опять-таки, ни разу не явился к ней мрачным или угрюмым. Он вну­шал ей ощущение какой-то незыблемой силы, и это сообщало энергию и ей самой. А потому Сюзанна не была особенно удручена, когда к концу недели, за которую было вперед уплаче­но миссис Рэддинг, он заявил:

Я подумал, что лучше бы всего нам зав­тра махнуть в Цинциннати. Здесь я абсолютно ничего не получил по нашей части, а нам необ­ходимо что-нибудь найти, пока не кончились наши деньги. В Цинциннати приходится, по меньшей мере, по двенадцати всевозможных театров на каждый вертеп в этом городке.

Мысль о поездке в Цинциннати в первый мо­мент испугала Сюзанну. Но ее страх испарился, когда она вспомнила, что, в сущности, совер­шенно отошла от того мира, в котором жила раньше.

«Все думают, что меня уж нет в живых,— размышляла она.— Так или иначе, никто не станет меня искать среди тех людей, с которы­ми я теперь связала свою жизнь».

Прошлое, с которым она навсегда порвала, казалось теперь таким далеким и смутным, и потому у нее было такое впечатление, что и другие тоже успели забыть про нее. Она счи­тала себя столь незначительной фигурой, что не могла даже на минуту представить себе, какой скандал и какое волнение в Сэдэрлапде вызвало ее исчезновение.

На следующий день они были уже в Цин­циннати и там сняли две крохотные комнатуш­ки на грязной улице, на окраине города. Зато им удалось получить особую скидку, в виде уступки профессии актера, и за обе комнаты они условились платить лишь пять долларов в неделю.

Мы будем есть в дешевых ресторанчи­ках, чтобы подольше хватило наших денег,— сказал Берлингэм.— Я не только хочу найти для вас место, я хочу найти хорошее место.

Он купил крем и щетку для ботинок, платяную щетку и стал обучать Сюзанну тонкому искусству маскировки, необходимой для при­крытия недочетов в туалете.

Никогда и виду не показывайте, что вы бедны, так как в нашем мире о человеке судят по внешности. Прежде всего заботьтесь о своем туалете. Не надейтесь кого-либо разжалобить слезливыми историями. Старайтесь произво­дить такое впечатление, точно вы, имея недур­ное место, хотите все же найти что-нибудь еще лучше. ПомниТе, что весь мир больше всего боится нытиков.

И я... я принадлежу к людям этого сор­та?—спросила Сюзанна.

Ничего подобного,— ответил Бер­лингэм.— Даже в тот момент, когда вы обрати­лись за помощью ко мне в Каррольтоне, я по­нял, что вы не ждете жалости, и это мне больше всего понравилось в вас. Я тотчас же подумал, что из вас выйдет прок. Я бы не стал тратить ни одной минуты на возню с нытиком или трусом.

Вы и так уж слишком много хлопот име­ли из-за меня.

Полно об этом говорить,— рассмеялся Берлингэм.— Если мне удастся сделать с вами то, на что я надеюсь, я и себе обеспечу спокой­ную жизнь.

Вы многому научили меня.

Гм, не знаю,— пробормотал он.— Не знаю, многому ли вы научились. Хотя, возмо­жно, достаточно для того, чтобы не позволить судьбе играть с вами. Но достаточно ли вы знаете для того, чтобы впоследствии самой стать на ноги? Ну, что ж, будем надеяться, бу­дем надеяться.

Они совершенно отказались от кофе и нача­ли покупать молоко бутылками, при чем Берлингэм прикрывал бутылки газетами, чтобы их не видно было. Они также сами покупали хлеб и только один раз в день ели в маленькой сто­ловой, где обед стоил двадцать пять центов. Сюзанна была прилежной и способной учени­цей, и она быстро усваивала все уроки Бер-лингэма.

Каким образом удается вам иметь всег­да такой свежий, чистый вид?—спросил он.

Я ночью стираю все, что только можно стирать, и вывешиваю за окно. А утром снова одеваю.

Вот это здорово! — в восторге воскли­кнул Берлингэм.— Будьте уверены, судьба не сможет нас вечно давить книзу.

К сожалению,— продолжала Сюзанна со вздохом,— я не могу выутюжить выстиран­ное.

Да, это чрезвычайно неприятно,— смеясь, ответил Берлингэм.— У меня вот горе с рукавами: я должен постоянно остерегаться, когда поднимаю или опускаю руки, а то манже­ты того и гляди выскочат.

Но я могла бы кое-что выстирать и для вас,— предложила Сюзанна и тотчас же доба­вила более настойчиво: — Да, да, вы непремен­но дайте мне все, что у вас есть, и я выстираю.

Сказать вам правду, как-то лучше чув­ствуешь себя в чистом белье, но мы не мо­жем себе позволить тратиться на прачечную.

Ну еще бы! — согласилась с ним Сюзан­на.— Я и то жалею, что потратила пятнадцать центов на набойки для каблуков.

И напрасно жалеете,— ответил Бер­лингэм.— Вы совершенно правильно поступи­ли. Я уж давно замечаю, что вы главное внима­ние уделяете своим ногам. Продолжайте в том же духе. Когда человек начинает опускаться, в результате вечных неудач или физического не­домогания, этот процесс берет начало с башма­ков. Помните мой совет, Лорна, и следите за тем, чтобы у вас не были искривлены каблуки.

Лишь много времени спустя Сюзанна нача­ла догадываться, как тяжелы были пережива­ния Берлингэма в эти дни. Он вел себя, как за­каленный и опытный игрок. Он не принадлежал к разряду тех слабовольных людей, которым нужно сделать огромное усилие над собою, чтобы скрыть от других свое душевное состоя­ние. Берлингэм не падал духом. Он продолжал игру, хотя и чувствовал, что судьба и в даль­нейшем будет против него. А Сюзанна прово­дила большую часть дня у себя в комнате и рас­хаживала там взад и вперед (она никогда не любила подолгу сидеть на одном месте), много думала и упражнялась в новых романсах, кото­рые Берлингэм раздобыл для нее. Иногда она пыталась уговаривать его взять с собою и вме­сте продолжать поиски, но он твердо стоял на своем и всегда приводил один и тот же довод: в театральном мире не принято, чтобы антре­пренер водил с собою «звезду», для которой он ищет ангажемента.

Мало-помалу, однако, благодаря постоянному и тесному контакту, Сюзанне станови­лось ясно, что он отнюдь не приводит ей истин­ной причины своего поведения. Но она верила в него без малейшего колебания и не делала по­пыток вырвать у него признание. Берлингэм, с своей стороны, тоже внимательно наблюдал за нею, и он скоро понял, Что Сюзанна многое от него скрывает, и ему удалось добиться от нее объяснения. Тогда он нашел лекарство про­тив ее одиночества и безделья, а именно, чита­льную залу в публичной библиотеке, где Сю­занна чувствовала себя несравненно лучше.

Вид у Берлингэма в последнее время был почти жуткий. Он только с помощью виски поддерживал свои силы, и Сюзанна хорошо по­нимала, что он болен.

Во всем виновата проклятая простуда, ко­торую я схватил во время катастрофы с нашим суденышком, — сказал он однажды. — Я никак не могу отделаться от лихорадки, но лихорадка тоже ничего не может поделать со мною. Я не могу позволить себе болеть теперь. Поду­майте только, что стало бы с нами!

Сюзанна знала, что под этим словом надо было, в сущности, понимать только ее. И одна­жды вечером она не сдержалась и заявила ему:

Я у вас жерновом на шее вишу. Я реши­ла поискать какую-нибудь работу... скажем, продавщицы в магазине.

Берлингэм так артистически вознегодовал, что Сюзанна не могла усомниться в его искрен­ности.

Мне даже стыдно за вас становится, когда вы начинаете говорить подобные вещи! Оче­видно, вы начинаете трусить, — добавил он.

Вам больше не удастся меня водить за нос, — стояла на своем Сюзанна. —Я прошу от­ветить мне прямо: разве вы давно уже не нашли бы себе ангажемента, если бы не тратили все свое время на меня?

Возможно,— ответил он, понимая, что нет смысла отрицать очевидное.— Но какое от­ношение это имеет к вам, позвольте вас спро­сить' Если бы мне предложили что-нибудь при­личное, я, несомненно, согласился бы. Но в моем возрасте человек не может бросаться на первое попавшееся. Это было бы «крышкой» для него. А я сейчас делаю большую ставку на карчу, и я должен выиграть. Когда я найду для вас то, 'что я ищу, мы с вами в один месяц зара­ботаем больше, чем я мог бы получить в год. Поверьте мне, дорогая.

Сколько у нас денег осталось? — спро­сила она.

О, много еще... достаточно, во всяком случае.

Вы должны вести игру в открытую со мной, настаивала Сюзанна.— Я уже не ребе­нок. Я женщина и, к тому же, ваш партнер.

Перестаньте вы меня зря волновать! Мы и завтра успеем поговорить об этом.

Her, скажите мне, сколько у вас денег? Вы не имеете права скрывать от меня подобные вещи. Вы... вы меня обижаете.

Одиннадцать долларов и восемьдесят центов... не считая ужина, за который уже упла­чено.

Я попытаюсь найти какую-нибудь рабо­ту,—снова повторила Сюзанна.

Не смейте этого говорить! — крикнул Берлингэм.— Не смейте даже думать об этом! Большинство людей потому и терпит неудачу, что не выдерживает до конца. Я не могу себе простить, что сразу не поехал с вами в Чикаго или в Нью-Йорк. Но теперь уже поздно. У меня уж не хватает решимости на такой шаг.

Сюзанна видела, до чего он удручен, и пре­кратила этот разговор. Она почти всю ночь пролежала без сна, что, впрочем, в последнее время случалось с нею нередко. Но вместо то­го, чтобы попусту копошиться в своих мыслях, она стала вырабатывать определенный план, с целью найти какую-нибудь работу.

Было часа три утра, когда она услышала в смежной комнате, занимаемой Берлингэмом и отделенной от нее лишь тонкой досчатой стенкой, какое-то бормотание и выкрики. Сю­занна встала и попросила открыть дверь, но она оказалась на запоре. Она постучалась, в ответ послышались лишь какие-то нечлено­раздельные звуки. Она оделась, сбежала вниз, вызвала швейцара, и тот взломал дверь.

Берлингэм сидел на своей кровати в комна­те, ярко освещенной газовым рожком, волосы его были всклокочены, лицо дико искажено, а из уст лились отрывистые фразы, проклятия, какие-то невнятные звуки. Было очевидно, что он находится в состоянии полной невменяемо­сти.

Надо полагать, воспаление мозга,— выразил свое предположение швейцар.— Пойду-ка вызову доктора.

Сюзанна очень обрадовалась, когда увиде­ла молодого джентльмена с маленькой черной бородкой и с небольшим сачком в руке. В нем сразу можно было узнать врача. Он тщательно осмотрел больного, задал несколько вопросов Сюзанне и заявил:

Вероятнее всего, как я опасаюсь, у ваше­го отца тиф. Его нужно немедленно отвезти в больницу.

Но у нас осталось очень мало денег,— сказала Сюзанна.

Я полагаю,— промолвил доктор, мыс­ленно дивясь ее спокойствию и выдержке.— Вам нечего беспокоиться. Больница бесплат­ная. Я сейчас же вызову карету скорой помощи.

Доктор что-то впрыснул Берлингэму, и тот уснул. В то время как они сидели в ожидании кареты скорой помощи, Сюзанна спросила:

Нельзя ли мне поехать в больницу и там ухаживать за ним?

Нет, к сожалению, никак нельзя,— ответил доктор.— Вы только можете приходить справиться о его здоровье, пока он не по­правится настолько, чтобы принять вас в своей палате.

А сколько времени это может продолжа­ться?

На это трудно ответить, — сказал врач, у которого не хватило смелости сказать, что может пройти и три, и шесть, и даже семь не­дель, пока минует кризис.

Благодаря его просьбе Сюзанне разрешили сопровождать больного в больницу. Он сам то­же поехал вместе с нею. Карета быстро помча­лась по тускло освещенным улицам и вскоре остановилась у огромного подъезда больницы. Берлингэма осторожно перенесли в приемный покой. Сюзанна целовала его горячий лоб и ла­скала его руки, не будучи в состоянии оторва­ться от него. Наконец, один из врачей прикос­нулся к ее руке и сказал:

Мадам, нельзя терять времени.

Да, да, вы правы,— тотчас же ответила Сюзанна и отошла на несколько шагов.

Она не спускала глаз с носилок, которые са­нитары понесли наверх, и долго еще стояла на одном и том же месте, устремив взор в направ­лении, где скрылись носилки.

Вы можете в любое время дня притти и осведомиться о состоянии его здоровья,— сказал молодой врач, сопровождавший ее.— А теперь будьте любезны пройти вместе со мной в контору, чтобы там заполнить бланк.

Они вошли в маленькую комнату, в конце которой находился своего рода прилавок. Там стоял тощий молодой человек с нездоровым цветом лица и с длинной шеей, которую обле­кал узенький и маленький воротничок. Он пос­мотрел на Сюзанну с таким видом, точно хотел показать, что умеет сразу распознать человека и его характер. Вооружившись пером, которое он предварительно вытер о свои грязновато-рыжие волосы, клерк приступил к делу.

Ну-с, мисс, как зовут больного?

Роберт Берлингэм.

Сколько лет?

Я не знаю.

Приблизительно, хотя бы.

Право, я не знаю. Он... он не особенно молод. Но я не знаю, сколько ему лет.

Запишите сорок семь, Сим,— вмешался доктор.

Слушаю, доктор Гамильтон, — сказал клерк и снова обратился к Сюзанне.—Цвет, я полагаю, белый, не так ли? Национальность?

Сюзанна вспомнила, что Берлингэм как-то рассказывал ей про Ливерпуль, где он родился.

Англичанин,— ответила она.

Профессия?

Актер.

Местожительство?

У него не было определенного местожи­тельства. У мистера Берлингэма был пловучий театр, который пошел ко дну в Джеферсонвилле. И сейчас мы живем в гостинице на Волнот-стрит.

Так. Волнот-стрит. Женат? Холост?

Холост, — ответила Сюзанна, а потом вдруг вспомнила некоторые слова, которые Берлингэм произнес в бреду, и добавила: — Впрочем, я не уверена.

Холост,— записал клерк, но сейчас же зачеркнул написанное. — Скажем лучше, вдо­вец. Ближайшие родственники или друзья?

Я.

Дочь? Имя?

Я не дочь его.

А! Значит, племянница! Полное имя, бу­дьте любезны.

Я не состою в родстве с ним. Я только... его друг.

Клерк пристально посмотрел на нее, а док­тор Гамильтон покраснел и кинул ему взгляд, полный ярости.

А, понимаю,— сказал клерк, но Сюзанна даже не поняла, сколько ехидства было в его тоне. — Как вас звать?

Лорна Саквиль.

Вот как? Гм! По виду вас нельзя при­знать за англичанку. Совсем не тот тип женской красоты, не правда ли, доктор?

Вот и все, мисс Саквиль,— ответил док­тор Гамильтон, с презрением посмотрев на клерка.

Он вместе с Сюзанной вышел на улицу и, обратив внимание на грустное выражение ее лица, сказал, желая утешить ее:

Ничего, он, очевидно, человек с сильным организмом, и можно смело надеяться, что он выживет. Вы одна в гостинице?

Кроме мистера Берлингэма у меня нико­го нет на свете,— ответила Сюзанна.

Я осмелюсь посоветовать вам посели­ться лучше в каком-нибудь пансионе, —сказал доктор Гамильтон.

Вы правы. Спасибо. Я поищу.

Как раз напротив больницы, в которой вы сейчас были, есть недорогой пансион.

Мне нужно приступить к работе, — промолвила Сюзанна, обращаясь больше к се­бе самой, чем к нему.

А, у вас, значит, есть место?

Сюзанна ничего не ответила, и доктор ре­шил, что его предположение правильно.

Если вы ничего не имеете против, то я буду навещать мистера Берлингэма, —сказал он. — В больнице, конечно, превосходные вра­чи, это само собой разумеется, но у меня сейчас как раз много свободного времени, и мне ниче­го не стоит присмотреть за ним.

Но у нас совсем почти не осталось де­нег,— ответила Сюзанна. — И я не знаю, когда они будут. Я не хотела бы обманывать вас.

Я вас вполне понимаю, — ответил моло­дой врач, глядя на нее с нескрываемым любо­пытством, но, вместе с тем, с большим уваже­нием.— Я и сам беден... Я только начал практи­ковать.

Скажите, доктор, к нему будут там хоро­шо относиться... даже если я не буду платить?

Точно так же, как и к платному паци­енту.

И если вам случится быть в больнице, то вы посмотрите, чтобы он ни в чем не терпел не­достатка?

Я с удовольствием сделаю это.

Они как раз находились возле уличного фо­наря. Доктор остановился, достал визитную карточку и подал ее Сюзанне. Она поблагода­рила его и спрятала за корсаж (где хранилось также все ее состояние — одиннадцать долла­ров восемьдесят центов). Трамваи еще не нача­ли ходить, а потому они пешком добрели до жалкой гостиницы, в которой жила Сюзанна.

Швейцар сделал попытку удержать ее на несколько минут, чтобы поболтать и разогнать свой сон.

Что ж, я эту больницу знаю. Хорошая больница — для людей с деньгами. А вот уж для нашего брата, кто платить не может, это никуда не годится. Приплатите мне, и то я не пойду туда.

А почему? — почти накинулась на него Сюзанна.

О, если человек беден, если больной не может платить за отдельную комнату, тогда на него не бог знает сколько внимания обращают. Конечно, доктора там хорошие и все такое про­чее. Но у нас и в больницах делается то же, что и везде: за бедного человека гроша ломаного не дают. Но вы не падайте духом, мисс. Вашему дяде там будет хорошо.

Сюзанна пролежала целую ночь без сна, не сомкнув глаз ни на одно мгновение.

* * *

Доктор Гамильтон был чрезвычайно ра­строган ее безутешным горем и импульсивно воскликнул:

Ну, говорите же, какие у вас новые не­приятности? Что вы еще скрываете от меня? Говорите все...

О, ничего особенного, — ответила Сю­занна. — Напрасно вы за меня беспокоитесь. Просто я не спала, вот и все. Я хотела только спросить вас, очень ли плохо относятся в боль­нице к бесплатным пациентам?

Какой вздор! — искренне возмутился доктор.— Конечно, бесплатный пациент не может рассчитывать на отдельную комнату, но ведь это ничего общего не имеет с дурным обращением.

А сколько стоит отдельная комната?

Самая дешевая десять долларов в неде­лю. Сюда входит еще особый уход... пожалуй, несколько лучший, чем тот, каким пользуются все больные. Но, право же, мисс Саквиль...

Он должен иметь отдельную комнату,— решительно заявила Сюзанна.

А вы уверены, что можете себе это по­зволить? Уверяю вас, что разница...

Он должен иметь отдельную комнату,— снова повторила Сюзанна и, достав десять долларов (из своего состояния в одиннадцать долларов восемьдесят центов), протянула их доктору.— Вот это за первую неделю. Я прошу вас, доктор, устройте это.

Молодой врач, видимо колеблясь, взял у нее деньги.

А вы уверены, вполне уверены, мисс Сак­виль, что можете позволить себе подобную роскошь... иначе, как роскошью, это назвать нельзя.

Он должен иметь все, что только мы мо­жем позволить себе, — уклончиво ответила она.

Сюзанна осталась ждать в приемной, а док­тор Гамильтон поднялся наверх. Он вернулся спустя полчаса, и вид у него был веселый и бод­рый.

Все идет как нельзя лучше, — сказал он.

Голубовато-серые глаза Сюзанны впились в него, и молодой врач не выдержал их взгляда.

Вы мне не говорите всей правды, — сказала она.

Я не намереваюсь отрицать что мистер Берлингэм серьезно болен,— возразил доктор Гамильтон.

Неужели он...

Она не могла произнести последнего слова.

Ничего подобного, могу вас уверить. Ничего подобного! Все шансы за то, что он вы­живет.

Сюзанна заставила себя поверить и только спросила:

А отдельная комната у него будет?

Уже есть, — поправил ее доктор. — Потому-то я так долго задержался наверху. И, сказать вам правду, я теперь и сам рад этому. По совести признаться, уход за платными па­циентами (заметьте, я говорю не о врачебном уходе) несравненно лучший.

Сюзанна долго стояла молча, опустив гла­за на пол. Наконец, она глубоко вздохнула и встала.

Мне пора итти, — сказала она доктору. Гамильтон вышел вместе с нею.

Если вы собираетесь итти к себе в гости­ницу, то я вас провожу,— предложил он.

Нет, мне нужно еще сходить кой-куда,— уклончиво ответила она.

Доктор понял, что она хочет остаться одна. Он попрощался с нею, обещав снова навестить на следующий день Берлингэма и дать ей знать, в каком тот находится состоянии. На Первом же перекрестке Сюзанна остановилась, оглянулась и, убедившись, что никто за нею не следит, достала из-за корсажа четыре визитные карточки. Она нашла их среди бумаг Бер­лингэма, которые она запрятала в надежное место. Это были адреса театральных агентов, и, просматривая их, Сюзанна вдруг вспомнила, что Берлингэм упоминал чаще всего про Мори­са Блинна, который обещал устроить их обоих в одном из кабаре по другую сторону реки. Она запомнила адрес—угол Девятой улицы и Вайн-стрит, — а остальные карточки спрятала и пошла дальше, ища глазами полисмена. Вскоре она очутилась у моста, перекинутого че­рез мутную речку (она только спустя несколько минут догадалась, что это канал), которую все называли Рейном, разумеется, в шутку, так как на другом берегу обитала немецкая часть насе­ления, сохранившая не только все обычаи фатерланда, но даже язык. Мимо нее прошел по­лисмен,— огромного роста немец с грубова­тым, добродушным лицом, — и Сюзанна тот­час же обратилась к нему.

Простите меня... Не будете ли вы любе­зны сказать мне, где...

Она остановилась, так как забыла адрес. Пришлось снова достать все карточки. Сюзан­на нашла адрес Блинна и повторила его полис­мену.

Идите прямо, вот в этом направлении, пока не пройдете четыре квартала,— ответил тот, указывая через мост своей дубинкой. — На пятом углу свернете налево и пройдете... один, два, три, четыре,— еще пять кварталов. Поня­ли?

Да, благодарю вас,— вежливо ответила Сюзанна.

Вот там-то и будет Вайн-стрит. Посмо­трите на дощечку над фонарем и прочтите на­звание улицы. Контора мистера Блинна нахо­дится на самом углу. Сумеете найти, а?

О, я уверена, что найду.

Я тоже иду туда,— продолжал добро­душный блюститель порядка.— Но вы лучше идите впереди, а то еще подумают, что я вас арестовал, и за нами потянется хвост мальчи­шек.

Он громко расхохотался, и при этом его жи­вот, туго обтянутый поясом, заколыхался.

Сюзанна заставила себя улыбнуться, хотя в душе она почувствовала дрожь, и поспешила пуститься в путь. Она вздохнула облегченно, когда, оглянувшись, убедилась, что полицей­ский остался далеко позади. Она несколько раз сбивалась с пути, но все же, в конце-концов, на­шла угол Девятой улицы и Вайн-стрит и выве­ску у подъезда, на которой красовалось:

Морис Блинн театральный агент Приискание ангажементов.

Сюзанна поднялась по грязной лестнице и на первой же площадке увидела стеклянную дверь, с той же надписью, что и внизу. Она роб­ко постучалась, потом громче, и только тогда изнутри послышался голос:

Дверь открыта! Войдите!

Сюзанна очутилась в маленькой комнатке с низким потолком. Эта контора, кроме обыч­ной грязи, свойственной всем конторам, в некоторых местах была еще густо покрыта полоса­ми сажи. За маленьким грубым столиком сидел в небрежной позе веснушчатый, худосочный юнец, а на деревянной скамье у окна ерзала ка­кая-то женщина, очевидно, профессиональная актриса. На голове у нее красовалась огромная шляпа, из-под которой виднелась невероятная копна медно-красных волос. На шляпе раскачи­вались весьма скверно пришитые страусовые перья очень дешевого качества. Ноги у нее были большие и толстые, а туфли имели невероятно высокие каблуки. Лицо у нее было моложавое и довольно миловидное, но вместе с тем какое-то изношенное, слишком намазанное, слишком напудренное — и давно, очевидно, немытое. Она довольно нагло оглядела Сюзанну.

Вам что, хозяина? — спросил юнец.

Да, если можно,— пробормотала Сю­занна.

По делу?

Я ищу место.

Вам назначено было притти на сегод­ня?— продолжал допрашивать ее клерк, вни­мательно изучая ее в то же время.

Нет.

Гм... Но, все равно, я думаю, что он при­мет вас, — заявил веснушчатый юнец и встал.

Страусовые перья негодующе заколыхались на шляпе актрисы.

Я пришла первая! — воскликнула она.

О, сидите на месте, Мэй! — насмешливо ответил клерк.

Он открыл довольно тяжелую дверь в глу­бине комнаты, и Сюзанна увидела лысого жирного человечка, что-то писавшего, сидя за сто­лом. У него была какая-то серовато-бледная, кожа, точно тесто, и изрезанный жилками нос, точно картофелина.

Вас тут одна дама спрашивает, — сказал клерк, достаточно громко, чтобы его могли слышать и Сюзанна и актриса.

Кто такая? Как ее зовут? — отрывисто спросил лысый джентльмен, не оставляя пись­ма и не поднимая глаз.

Она молоденькая и, вдобавок, красот­ка,— последовал ответ.— Впустить ее?

Ладно, пускайте.

Медноволосая актриса вскочила со скамьи.

Мистер Блинн...— начала она угрожаю­щим и надменным тоном.

А, это вы, Мэй? — не удостаивая ее взглядом, произнес Блинн.— Некогда, некогда мне, до свидания.

Но, мистер Блинн...

Помалкивайте, Мэй, — сурово приказал худосочный клерк.— Пройдите, мисс.

Сюзанна, которой было безумно жаль уни­женной актрисы, вошла в кабинет агента. Клерк закрыл дверь за нею. Перо продолжало скрипеть, почти не останавливаясь ни на одно мгновение. Наконец человек, сидевший за сто­лом, удостоил начать:

Ну-с, разрешите узнать, как вас зовут? При последнем слове он поднял голову,

и Сюзанна увидела сморщенное сухое лицо, маленькие водянистые глаза с красными обод­ками возле век, резко выдававшиеся скулы и мясистые губы. Нижняя губа слегка выступала вперед, и на ней, точно огромный прыщ, красовалось фиолетовое пятнышко — след от сигары, по всей вероятности, редко покидав­шей рот.

Присядьте, дорогая моя,— поспешил он добавить приторно-вкрадчивым голосом.

Сюзанна села возле него, так как другого стула в кабинете не было.

Чем могу служить? — спросил он и, не дав ей ответить, добавил:—Боже ты мой, как вы хороши! Какая свежесть лица!

Мистер Берлингэм...— начала Сюзанна.

А! Так это про вас говорил мне Боб? Так, так! — Он улыбнулся и закивал головою.— Ничего удивительного в том, что он держал вас взаперти,— продолжал он, нагло разгляды­вая ее, нисколько не стесняясь, точно составляя инвентарь всех ее прелестей.— Ну-ну! Вкус у не­го хороший.

Он лежит в больнице,— быстро загово­рила Сюзанна.— Я пришла, чтобы спросить, не найдется ли у вас какое-нибудь место для меня.

Боб в больнице? Очень жаль.

Интонация голоса театрального агента го­ворила, как казалось Сюзанне, о глубоком со­чувствии. Очень часто люди склонны приписы­вать человеку доброе сердце, «не взирая на его другие недостатки».

Да, мистер Берлингэм серьезно болен, у него тиф. Я должна немедленно найти хоть что-нибудь, лишь бы помочь ему.

А, это хорошо, очень хорошо,— тем же тоном продолжал мистер Блинн. — Я вижу, что вы так же добры, как и хороши. Очень, очень похвально. Я думаю, что мне удастся что-нибудь найти для вас. Я должен что-нибудь сделать для вас. А опыт у вас богатый? Я хочу сказать, профессиональный?

Мистер Блинн при этом расхохотался, но Сюзанна не могла понять причины его веселья. Тем не менее, она из вежливости слегка улыб­нулась. А тот потер руки, причмокнул губами, и его маленькие глазки запрыгали.

О да, мы для вас найдем место, если вы только умеете что-нибудь делать. Я бы давно уже нашел кое-что, если бы только Боб дал мне разок взглянуть на вас. Но он — хитрая лиса! Срам какой: стоять на вашем пути только из-за ревности! Вы танцуете или поете? Или, быть может, и то и другое?

Я умею петь... немного,— ответила Сю­занна.

Ах, какая скромность! В трико когда-нибудь выступали?

Сюзанна покачала головой, и в глазах ее мелькнуло выражение растерянности.

Ну, ничего, вы скоро привыкните к это­му. И, убей меня бог, если вам трико не будет к лицу! Где только Боб разыскал вас? И когда?

Он не дал ей ответить и продолжал почти деловым тоном:

Давайте посмотрим... Сегодня вечером у меня свидание кой с кем, но это мы поста­раемся отложить. И должен вам заметить, что она очаровательная девчонка. Понимаете, до чего вы мне сразу понравились? Мы с вами чу­десно пообедаем в отеле «Рейн» и попутно обо всем поговорим.

Нельзя ли мне сразу приступить к рабо­те?— спросила Сюзанна.

Отчего же нет? Я вас завтра же устрою в кабаре Шаумана. Но, конечно,— добавил он, лукаво подмигивая, хитро усмехаясь и прищу­рившись, — если все пойдет, как следует. Рань­ше, чем я сделаю что-нибудь для вас, я должен знать, что вы согласны сделать кое-что для меня.

Он закивал головой, словно желая одобрить свои собственные слова,- и снова причмокнул губами.

О, мы с вами чудесно пообедаем! А вы, ей-богу, красотка! Какая ручка...

Он протянул одну руку — жирную, почти мертвенно бледную, точно кровь в ней была от­равлена, — и положил ее на пальцы Сюзанны. Она, скрепя сердце, покорилась этой отврати­тельной ласке.

И ни одного колечка? А, какой срам! Ну, это мы тоже устроим, да, да! Мы все устроим, прелесть вы моя! Какая свежесть! Какие глаз­ки!

Его широкие ноздри, из которых выступали жесткие волоски, раздувались, точно они по­чуяли какой-то пряный аромат.

Сюзанна осторожно убрала руку и спроси­ла:

Сколько я буду там получать?

Ишь, какая жадная! — залебезил мистер Блинн.— Ладно, ладно, получите достаточно!

Но все же, сколько? — не сдавалась Сю­занна.— Там платят определенное жалованье?

Ну как же, как же, непременно определенное жалованье. Но, конечно, небольшое. Вы и сами понимаете...

Но сколько же?

Ну, скажем, доллар за вечер... пока что.

Шесть долларов в неделю?

Семь,— поправил ее Блинн.— У нас и в воскресенье кабаре открыто. Воскресные дни самые прибыльные. По средам, субботам и во­скресеньям еще утренники, но за это отдельно не платят.

Семь долларов в неделю,— промолвила Сюзанна, думая о том, что в больнице нужно будет платить десять.— А нельзя ли получить где-нибудь... пятнадцать или хотя бы четыр­надцать? Да, я могла бы обойтись с четырнад­цатью.

Конечно, можно. Я говорю только о жалованьи. Вы заработаете трижды пятнадцать... если только будете вести игру как следует. Правда, у Шаумана бывает только пивная публика, но, как только настоящие ребя­та узнают, что вы там выступаете, они нале­тят, как мухи! О, ничего, родная моя, вы еще будете в бриллиантах ходить!

Сюзанна медленно начала соображать, что именно имеет в виду мистер Блинн.

Я... я предпочла бы определенное жало­ванье, — сказала она. — Мне нужно, главным образом, десять долларов, чтобы платить в больницу за мистера Берлингэма. А мне са­мой много не надо.

О, полноте об этом говорить!— воскликнул мистер Блинн, снова подмигивая ей.— Полно со мной лукавить! Вы и сами должны понимать, что даром ничего не дается. Это очень мило любить своего друга и оста­ваться верной ему, но, право же, он не должен от вас требовать невозможного. Такие вещи даже неуместны в нашей профессии... Давай­те говорить прямо. Я согласен поставить вас на ноги, дать вам ходу, если вы... будете бла­годарны. Отвечайте, согласны вы или нет?

Вы хотите сказать...— начала было Сю­занна и остановилась, сверля агента серьезным, испытующим взглядом.

Мистер Блинн отвел глаза в сторону.

Вот это самое я и хочу сказать! — резко ответил он. — Я человек деловой, а не сенти­менталист: любви мне не надо, у меня для по­добных вещей времени нет. Но если речь идет, о том, чтобы развлечь красивую девушку и как следует обходиться с нею, то, могу вас уверить, лучшего человека вы не найдете. Я хочу помочь Бобу и хочу помочь вам,— закончил он и снова протянул к ней свои жирные белые, как у трупа, руки, а его дряблые щеки задергались.

Сюзанна медленно встала, отодвинув стул назад. Теперь ей стало понятно, почему Берлингэм держал ее в стороне, почему были тщет­ны все его труды, почему он так извелся из-за нее, щадя ее чувства.

Я на это неспособна,— ответила она.— Мне очень жаль, но я бы не могла этого де­лать.

Мистер Блинн долго смотрел на нее, совер­шенно озадаченный.

Ведь вы... вы любовница Боба?

Нет, вы ошибаетесь.

Вы хотите сказать, что вы... честная де­вушка?

Да.

Он почти готов был поверить ей, так есте­ственно звучал ее голос, так сильно разнились ее слова от тех шумных протестов, которые льются из уст женщин, разыгрывающих святую невинность.

Гм... если это так, то вам бы следовало бросить нашу профессию... и заодно уйти по­дальше от Боба Берлингэма.

А я никак не могу получить где-нибудь место без... без того, что вы сказали?

Нет, не с таким личиком, как у вас. Но, опять-таки, без такого личика вы не сумеете заинтересовать публику.

Сюзанна повернулась и направилась к две­ри, которая вела в контору.

Пройдите сюда,— поспешил остановить ее мистер Блинн, которому не хотелось, чтобы клерк прочел его поражение на лице Сюзанны.

Он встал, открыл дверь в коридор и, пропу­стив Сюзанну, сказал:

Советую вам подумать. Заходите денька через два, и мы снова с вами поболтаем.

Благодарю вас,— ответила Сюзанна. Как ни странно, но она не питала к нему

злобы. Она отнеслась к нему так же, как и к Джебу Фергюсону. Она не видела в этом его вины. Он жил, как того требовала окружающая его среда, в которой, по-видимому, царил такой установленный порядок... брак и тому подоб­ное.

Я бы с вами обходился, как нельзя лучше,— нежным голосом шептал агент.— У меня доброе сердце, потому-то я и не разбогател до сих пор. Другие требуют больше, а дают мень­ше...

Сюзанна посмотрела на него таким взглядом, что мистер Блинн долго не мог за­быть его.

Благодарю вас. Прощайте,— сказала она и, спустившись по узкой шаткой лесенке, очутилась на улице, по которой сновали во все стороны чужие люди.


ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Как только Сюзанна вернулась в гостини­цу, она раньше всего отправилась в комнату Берлингэма, забрала все его вещи — костюм, поношенные ботинки, смену чистого белья, грязную сорочку, платяную щетку, зубную ще­точку, банку с кремом для обуви — и все это ту­го связала в один узел. Она перенесла его в свою комнату, сложила все свои вещи и с двумя узлами спустилась в контору.

Я пришла сказать вам, что у нас нет де­нег, чтобы заплатить за эту неделю,— спокойно заявила она клерку.— Мистер Берлингэм заболел тифом, и его отправили в боль­ницу. Тут у меня есть два доллара и восемьде­сят центов. Вы можете их получить, но я бы хо­тела это оставить себе, так как больше у меня нет ни одного цента.

Клерк вызвал управляющего, и Сюзанна слово в слово повторила ему то же самое. Когда она умолкла, управляющий — маленький подвижной человечек с черной бородкой — ответил:

Не надо. Оставьте себе эти деньги. Я бы с радостью предложил вам остаться, но эта го­стиница принадлежит людям, у которых и у са­мих немного есть. К тому же, если я заведу мо­ду... Поймите же вы,— вдруг накинулся он на Сюзанну, точно бросая ей обвинение в том, что она оскорбляет его лучшие чувства,— поймите же вы, мисс, что у меня есть жена и дети, кото­рых мне нужно кормить. Если я устрою из этой гостиницы богадельню, то что будет с нами?

Я бы никогда в жизни не сделала этого умышленно,— возразила Сюзанна.— Как толь­ко я заработаю немного денег...

Бросьте об этом думать, — прервал ее управляющий, которому стало ясно, с кем он имеет дело.— Можете оставаться у нас, пока есть свободные комнаты.

Не могли бы вы дать мне какую-нибудь работу? Официанткой, горничной... или на кухне?

Нет, нет, нам никого не нужно. В городе полным-полно безработных. Вы не можете тре­бовать, чтобы я из-за вас уволил...

О, ради бога! — воскликнула Сюзанна.— Вовсе я этого не думала.

И все равно, больше двенадцати долла­ров в месяц со столом я не мог бы вам дать, — продолжал управляющий. — А работа такая...

Я буду делать, что угодно,— прервала его Сюзанна.— Но мне необходимо иметь, по крайней мере, десять долларов в неделю.

Такого места у нас не бывает,— более су­хим тоном ответил управляющий.— Да и нигде нет такого места для начинающих.

Я должна иметь десять долларов в не­делю,— упорно твердила Сюзанна.

Я не намерен вас разочаровывать, но... Впрочем, я хочу надеяться, что вам удастся найти такое место. Но только не падайте ду­хом, если вас ждет разочарование.

Она улыбнулась ему благодарной улыбкой, а он почтительно поклонился ей, избегая встре­титься с нею взглядом. Сюзанна взяла свои узелки и вышла на улицу. Управляющий им­пульсивно сделал несколько шагов следом за нею. Ему хотелось дать ей совет, предостеречь ее, предложить ей кой-какую помощь. Но он сдержал себя и постарался вызвать в памяти свои собственные заботы и тревоги.

На улице было неимоверно жарко, тем бо­лее, что тут не было ни одного деревца. Сюзан­на ела в последний раз лишь накануне, и пото­му она чувствовала невероятную слабость во всем теле. Лицо ее было мертвенно-бледно, когда она вошла в контору больницы и остави­ла там узел с вещами Берлингэма. Дежурный клерк сообщил ей, что положение больного все то же и едва ли можно ожидать какой-либо перемены в ближайшие несколько дней.

Сюзанна снова очутилась на улице и приня­лась бесцельно бродить. Она сознавала, что ну­жно поесть, но одна лишь мысль о пище вызы­вала в ней тошноту. Она боролась с соблазном, толкавшим ее в редакцию газеты, в которой ра­ботал Родерик Спенсер. Она была уверена, что его ласковое обхождение объяснялось лишь импульсом. Он уже успел наверное раскаяться в этом,— возможно даже, что он раскаялся в этом, едва расстался с нею. Она была уверена, что он помог бы ей, если бы она решилась пойти к нему.

«Но я не должна этого делать! — твердила она себе.— Особенно после моего поведения по отношению к нему».

Нет, она должна избегать встречи с ним, по­ка не будет в состоянии вернуть взятые у него деньги. Помимо того, ее угнетало сознание, что все те, кому только приходилось иметь с ней дело, раньше или позже становились жертвами какой-либо катастрофы.

После долгих блужданий по городу Сюзан­на очутилась у витрины большого универсаль­ного магазина. Толпы покупателей, потных и раздраженных, толкались у дверей, через ко­торые одни входили, другие выходили. Сюзан­на вошла в магазин, направилась к одному по­жилому, хорошо одетому джентльмену, в кото­ром она угадала старшего продавца, и спро­сила:

У кого тут можно справиться о работе?

Сюзанна потому обратилась к нему, что его лицо говорило об исключительном благоду­шии. Еще раньше, чем она открыла рот, он на­клонился к ней с ласковой улыбкой, подейство­вавшей на нее, как душевный бальзам. Но едва достойный джентльмен понял, чего она от него хочет, выражение его лица быстро изменилось, и он презрительно оглядел ее с ног до головы. По-видимому, ему было обидно, что какая-то девчонка заставила его потратить зря время и понапрасну проявить подобострастие, храни­мое специально для покупателей. Будь на месте Сюзанны другая женщина, она ответила бы ему той же монетой. Но Сюзанна впервые стал­кивалась с таким оскорбительным высокоме­рием, а потому почувствовала себя втоптанной в грязь. Он что-то невнятно пробормотал, но с нее достаточно было его тона, и, не слушая его, она тотчас же вышла на улицу и опять очу­тилась в лабиринте улиц, среди бесконечных полчищ чужих людей.

Десять долларов в неделю! Где же их взять? Сюзанна мало понимала в доходах трудяще­гося люда, но она догадывалась, что ее поиски будут тщетными. Десять долларов в неделю — для оплаты больницы Берлингэма и, помимо того, ее собственное содержание. Она так уста­ла, что еле держалась на ногах, и, увидев скве­рик, в котором росло несколько рахитичных де­ревьев, уселась в их тени и принялась размы­шлять.

Она могла бы обратиться к молодому док­тору, но тот и сам был беден. А, помимо того, где она возьмет денег, чтобы вернуть ему? Нет, милостыни она ни от кого принимать не ста­нет. Хуже этого ничего не может быть. Может быть, вернуться к мистеру Блинну и согласиться на его предложение? Но едва Сюзанна вызвала в уме образ театрального агента, как почувствовала форменный приступ тошноты. Нет, этого она тоже не в состоянии будет сделать. Во всяком случае, еще нет. Тем не менее, она без ужаса подумала, что, рано или поздно, но, по-видимому, не удастся избе­жать этого. Вспомнилось венчание... вечер, по­следовавший за этим... а потом ночь в объятиях Фергюсона. Что, казалось, могло быть ужаснее этого? И все-таки она выжила. А по сравнению с этим предложение мистера Блинна далеко не так страшно. Было бы трусо­стью с ее стороны, низким предательством, если бы она не сделала всего, что в ее силах, чтобы помочь человеку, который столько сде­лал для нее. Она сказала Берлингэму, что гото­ва ради него на что угодно. Неужели же она лгала ему и только притворялась признатель­ной? Впрочем, мистер Блинн никуда не уйдет, а у нее еще есть около двух долларов, и в боль­нице тоже уплачено за неделю вперед. Нет, на­до обождать и как следует обо всем подумать. Какой-то молодой человек несколько раз прошел мимо скамьи, на которой она сидела. Сюзанна заметила его и обратила также вни­мание на то, что он наблюдает за ней. Он был среднего роста, молод — очень молод — и крепкого сложения. Его курчавые темные воло­сы были коротко острижены, лицо было сму­глое, глаза серые, и, в общем, он производил , хорошее впечатление. «По-видимому, сынок из хорошей семьи,— подумала Сюзанна.— Веро­ятнее всего, студент, приехавший на кани­кулы». На нем была шелковая сорочка, тонкий синий пиджак и фланелевые брюки в полоску. Сюзанне было приятно, что такой элегантный джентльмен интересуется ею. Она сделала вид, будто не замечает его, но молодой человек вдруг подошел прямиком к ней и почтительно снял свою соломенную шляпу.

Добрый вечер! — сказал он.

Он улыбнулся, обнажив при этом хорошие белые зубы. Сюзанне тотчас пришел на ум Сам Райт. Только этот человек не был таким сла­бым, безвольным и противным, как Сам, мы­сленно отметила она, вспомнив, как вел себя ее возлюбленный, когда она видела его в послед­ний раз.

Добрый вечер,— ответила она. Несмотря на все предостережения Берлингэма, Сюзанна оставалась все той же про­винциальной девушкой, и она не могла отно­ситься подозрительно к вежливым людям. Вме­сте с тем у нее было безумно тоскливо на душе, и она обрадовалась возможности с кем-нибудь поговорить. Уже много дней прошло, казалось ей, с тех пор, как она разговаривала в послед­ний раз с человеком своего возраста.

Не согласитесь ли вы поужинать вместе со мною? — спросил молодой человек. — Я тер­петь не могу сидеть один за столом.

Сюзанна была невероятно голодна, а пото­му неудивительно, что она поколебалась рань­ше, чем решилась ответить:

Мне не хочется есть.

Но ведь вы не ужинали еще, не правда ли?

Нет,— призналась она.

Разрешите мне присесть?

Она чуть подвинулась, тем самым давая разрешение. Молодой человек снял шляпу и опустился на скамью. У него был свежий, чистый вид, и это было очень приятно Сюзанне, так как она устала от общества грязных, потных людей, от которых исходил неприят­ный запах.

Почему вы так грустны? — спросил мо­лодой человек почти так же смущенно, как и Сюзанна.— У вас какое-нибудь горе?

Да, мой лучший друг болен. У него тиф.

Это ужасно досадно, но вы не должны так огорчаться. Теперь большей частью вылечи­вают эту болезнь, если ее успевают захватить вовремя. Все зависит от ухода. У меня у са­мого был тиф несколько лет тому назад, и, как видите, я великолепнейшим образом выжил.

Сюзанна тотчас же просияла. Он говорил так уверенно, что не мог, конечно, не произве­сти сильного впечатления на ее юную душу, склонную верить и надеяться.

О, я уверен, что он скоро поправится,— продолжал молодой человек.— Особенно, если он лежит в больнице, где хорошо смотрят за больными.

Он лежит вон в той больнице,— сказала Сюзанна, указывая довольно неопределенно на север.

Я знаю. Очень хорошая больница... Ра­зумеется, для платных больных. Но что касается бедных людей, которые не могут платить,— он при этом с некоторым сочувствием кивнул го­ловой в сторону группы бездомных босяков, сидевших поблизости на скамье,— то, конечно, в больнице — как и везде. Это ужасно, когда не имеешь денег. Но я подразумеваю, впрочем, мужчин,— с улыбкой добавил он.— Для женщины, особенно для хорошенькой... о, это со­всем другое дело.

Сюзанна была так взволнована его словами о больнице, что не обратила даже внимания на лукавый, хотя и робкий намек.

Но за теми, которые платят, там хорошо ухаживают, не правда ли?

Лучшего и требовать нельзя. И, возмо­жно, что там ко всем одинаково относятся. Я что-то такое слыхал от нашей прислуги, но ручаться за это не буду. Опять-таки, мне бы не хотелось попасть в больницу, если бы я не в со­стоянии был платить. Недаром беднота с таким ужасом смотрит на бесплатные госпитали. Что дешево, то гнило,— закончил он.

Лицо Сюзанны приняло странное выраже­ние. Оно стало почти жестким. Необходимо раздобыть денег... во что бы то ни стало... Она должна достать денег., и она их достанет. Она пройдет все пути, какие только можно будет. А если не удастся... что ж, придется тогда итти к мистеру Блинну.

Вы, очевидно, чужая в этом городе? — услышала она обращенный к ней вопрос.

Я была в труппе пловучего театра, но судно пошло ко дну.

Нерешительность молодого человека тот­час же испарилась. Сюзанна заметила это, но не могла, конечно догадаться, что молодой че­ловек «раскусил» ее и что, по его мнению, она оказалась именно тем, на что он надеялся.

И вы, наверное оказались в затрудни­тельном положении? — точно обрадовавшись, спросил он.— Пойдемте поужинаем, и вы буде­те чувствовать себя лучше.

Против здравого смысла его слов нельзя было возражать, и Сюзанна уже больше не ко­лебалась.

Что ж, пожалуй, пойдем.

Она встала и без малейшего притворства приготовилась двинуться в путь. Это вызвало на лице молодого человека невольную улыбку.

По лицу вашему этого не скажешь, но, очевидно, вы человек бывалый, не правда ли? — спросил он.

Очень даже,— ответила Сюзанна, не со­ображая даже смысла его слов.

Я так и подумал, как только увидел вас. Они направились по Рейс-стрит, и молодой человек начал рассказывать ей про город, про его развлечения, балы, кабаре по ту сторону ре­ки, dancing hall в павильоне зоологического са­да и так далее. Он нарисовал ей живую и заман­чивую картину, которая чрезвычайно импони­ровала здоровой молодой женщине, обладав­шей ненасытным любопытством, жаждавшей той веселой, беспечной жизни большого горо­да, о которой читают и грезят обитатели глу­хой провинции.

Мы с вами могли бы весело провести время. У меня, правда, не много денег, но не подумайте, что я стал бы даром отнимать у вас время. Нет, нет, это нечестно, а я неспособен на такие вещи. Я уверен, что у вас не будет осно­ваний жаловаться на меня. Что вы на это ска­жете?

Возможно,— ответила Сюзанна с рас­сеянным видом.

Ее мозг лихорадочно работал, перебирая многозначительные намеки спутника, его лука­вые подмигивания, его повторные попытки как-нибудь прикоснуться к ней, когда только представлялась возможность. Очевидно, это был мистер Блинн номер второй.

Ведь вы не прочь повеселиться, не прав­да ли?

Разумеется,— ответила Сюзанна, поза­быв все свои подозрения и невольно подда­ваясь обаянию своего молодого спутника. — Я без ума от танцев и музыки.

Я не сомневаюсь в этом,— ответил мо­лодой человек.— Достаточно мне было посмо­треть на ваши ножки. О, я уверен, что мы с ва­ми могли бы весело провести время,— повторил он.

Они вошли в роскошный ресторан, в кото­ром жужжали вентиляторы, и Сюзанна тотчас же мысленно отметила, что она никогда еще не бывала в таком месте. Они уселись за столик у окна, выходившего на зеленую лужайку, на которой был небольшой фонтан. Молодой че­ловек непринужденно заказал жареного цы­пленка, салат, свежие персики, мороженое. Сю­занна успела заметить цены, обозначенные в меню, и буквально пришла в ужас. Но в то же время подобная расточительность доставила ей удовольствие. Она охотно запротестовала бы против такого мотовства, но, тем не менее, ограничилась лишь словами:

О, зачем так много? Я ничуть не го­лодна.

Однако, когда пища появилась на столе, Сюзанна обнаружила, что никогда еще в жизни не была так голодна. Молодой человек настой­чиво предлагал ей вина или пива, но она катего­рически отказывалась и пила только молоко. Она чувствовала себя совсем как дома, точно она вернулась к своим и на прошлое был по­ставлен крест.

Что вы собираетесь делать после ужи­на?— спросил молодой человек, когда офи­циант принес персики и мороженое.

Право, не знаю,— ответила Сюзанна.

Я никогда еще не встречал такого общи­тельного человека,— сказал молодой чело­век.— Но, может быть, я ошибаюсь?

А может быть и нет,— ответила Сюзан­на, выжав из себя улыбку.

Что вы делали в сквере Гарфильд, когда я вас увидел там?

А разве это был Гарфильд-сквер? — спросила Сюзанна, лишь с целью избежать ответа.

Да. Что вы там делали? — настойчиво повторил он.

Что вы там делали? — спросила она.

Я вас искал,— ответил он и расхохо­тался.— И я вас нашел. Пожалуйста, не будьте такой серьезной,—добавил он, заметив, -что выражение ее лица внезапно изменилось.— Вы еще не ответили на мой вопрос.

Я искала работу.

Он улыбнулся, точно выслушав забавную шутку.

Вы хотите сказать, что искали место где-нибудь на сцене? Это не работа. Вы не могли бы работать. Я с первого взгляда угадал это.

Почему вы так думаете?

О, вы не воспитаны для подобной жизни. Вы возненавидели бы работу, какую бы то ни было. И, кроме того, женщинам почти ничего не платят за их труд. У моего отца их много ра­ботает. Большинство женщин, работающих у него на фабрике, живут у себя в семье, пото­му-то им так мало платят.

У меня очень мало опыта в этом отно­шении,— задумчиво произнесла Сюзанна.— Признаться, я и сама не знаю, чего ищу.

Молодой человек близко наклонился к ней, лицо его пылало от возбуждения, и голос зву­чал страстно.

Вы даже не знаете, до чего вы хороши! Чорт возьми, как это обидно, что мой отец та­кой скупердяй! Но я не позволю вам больше го­ворить о работе или о сцене. Мы могли бы с ва­ми весело проводить время.

Мне пора итти,— сказала Сюзанна, вставая.

То холод, то жар проходил по ее телу, пока молодой человек говорил. В памяти у нее вста­вали обрывки фраз Мабель Конимор.

Полноте! — воскликнул молодой чело­век.— Присядьте-ка на минутку. Вы, очевидно, не поняли меня. Я вовсе не хотел сказать, что у меня совсем нет денег.

Я об этом и не думала,— с улыбкой ответила Сюзанна и снова села, чрезвычайно сму­щенная.

Но, в таком случае, о чем же вы думали?

Я, право, и сама не знаю,— призналась она, так как в голове у нее стоял туман.—Я ча­сто и сама не знаю, что говорю. Я никак не мо­гу собраться с мыслями.

Неужели же я и сам не понимаю?— горячо поддержал ее молодой человек.— Будто я не знаю, что вы не можете позволить себе даром тратить время на меня... Но разве я вам не нравлюсь... хоть немного?

Сюзанна посмотрела на него как-то серьезно и вместе с тем вполне дружелюбно.

Да,— ответила она, но в то же мгновение ее снова охватил ужас, и она встала.

Так почему же не я?..Чем я хуже кого-либо другого?.. Обождите, по крайней мере, по­ка я уплачу по счету.

И в третий раз Сюзанна опустилась на стул и больше не поднимала глаз с тарелки.

О чем же вы опять задумались?

Не знаю. Право, не знаю. Вернее, ни о чем.

Официант принес счет, и молодой человек, небрежно взглянув на итог, достал небольшую пачку ассигнаций, отделил от нее пять долла­ров и положил на поднос. Сюзанна широко от­крыла глаза, когда официант вернулся и принес сдачи два четвертака и один гривенник. Она украдкой посмотрела на молодого человека, чтобы увидеть, не изумлен ли он. Но тот небре­жно махнул рукой, и официант, поблагодарив его, опустил шестьдесят центов в карман. Сюзанна никогда еще не видела, чтобы в Сэдэрланде кто-нибудь платил в ресторане такую сумму, какую ее спутник оставил офи­цианту.

Куда же мы теперь направимся? — несколько растерянно спросил молодой чело­век.

Сюзанна сидела, не поднимая глаз. Он на­клонился к ней и ласково взял ее за руку.

Вы совершенно не похожи на тех жен­щин, которых так часто встречаешь... в пар­ке,— сказал он.— Я... я буквально без ума от вас! Пойдемте.

Сюзанна встала, захватила свой узелок и вышла вместе с ним. У нее появилось жела­ние сказать ему, что ей нужно куда-нибудь уй­ти, но не хватало сил вслух выразить свои мы­сли. Перед глазами ее неотступно стоял образ Берлингэма... Берлингэм на носилках... Берлингэм в приемном покое больницы... Потом мелькнуло лицо мистера Блинна — от­вратительное лицо и не менее отвратитель­ная фигура. Вспомнился также презрительный взгляд пожилого и добродушного на вид джентльмена в универсальном магазине. В па­мяти всплывали обрывки фраз Мабель Конимор...

И время от времени Сюзанна вспоминала также пачку ассигнаций, которые молодой чело­век вынул из кармана, и опять вставало перед глазами мертвенно-бледное лицо Берлингэма...

Они направились назад к Гарфильд-скверу, повернули на запад, прошли несколько кварта­лов и остановились у маленького домика, стоявшего на некотором расстоянии от тротуа­ра. Молодой человек, молчавший в продолже­ние всего пути и сильно нервничавший, от­крыл калитку и пропустил Сюзанну вперед.

Это чудесное, спокойное место, где ник­то нам мешать не будет,— пробормотал он в сильном смущении, стараясь, однако, ка­заться совершенно непринужденным.

* * *

А часа два спустя, когда они снова очути­лись на улице, молодой человек сказал:

Я бы с удовольствием пригласил вас зай­ти в кафе, но у меня едва ли хватит денег.

Сюзанна не проронила ни слова, и он про­должал:

Я никак не могу вас понять. Я в жизни не встречал более странного человека. За все время, что вы оставались со мною, в ваших глазах было такое выражение... ну, одним сло­вом, не будь я уверен в том, что вы человек бы­валый, видавший виды, я, пожалуй, сбежал бы от вас.

Да, я действительно видала виды,— с улыбкой промолвила Сюзанна.— И самые скверные к тому же.

Меня с непреодолимой силой влечет к вам. В вас есть все, чего только можно требо­вать от... от порядочной женщины. И в то же время в ваших глазах иногда мелькает нечто такое... Вы очень привязаны к вашему другу?

У меня нет никого больше на свете, кроме него.

И, по-видимому, у вас такой отчаянный вид и вы так странно ведете себя из-за его бо­лезни?

Я и сама не знаю, что со мной дела­ется,— медленно ответила Сюзанна.— Не знаю, не знаю!

Я бы хотел снова встретиться с вами — и возможно скорее. Где вы живете?

Пока нигде. Мне еще нужно приискать ночлег.

Но вы можете мне сказать, где вы сейчас находитесь. Я бы вам написал по этому адре­су... Лорна. Вы даже не поинтересовались узнать мое имя, когда я спросил, как вас зовут. И, вообще, вы ничего за все время не говорили. Неужели вы всегда такая тихая?

Нет, не всегда. Во всяком случае, раньше я не была такой.

Да, действительно, в ресторане вы одно время были другой. Но вы, вероятно, очень скрытная. Скажите мне, о чем это вы не пере­стаете думать? Почему вы не хотите подели­ться со мной? Вы мне так нравитесь!

Я и сама не знаю,— медленно и задумчи­во ответила Сюзанна.— Право, не знаю.

Я никогда не позволил бы себе даром от­нимать у вас время,— снова повторил молодой человек после непродолжительной паузы.— Отец не дает мне много денег, но послезавтра у меня кое-что будет. Вы разрешите мне тогда встретиться с вами?

Не знаю.

И что это вы заладили одно и то же? расхохотался он.— Давайте условимся; после­завтра на том же месте, в Гарфильд-сквере. Даже если будет дождь. Я приду первый, в три ча­са. Вы придете?

Если сумею.

Она сделала движение, намереваясь расста­ться с ним, но он все еще удерживал ее. Он сно­ва густо покраснел, так как в нем боролись ве­ликодушные импульсы, свойственные юности, и опасение показаться смешным перед женщи­ной, подобранной на улице. Он внимательно, почти испытующе посмотрел на нее.

Я знаю, что представляет собою ваша жизнь, и мне больно думать об этом. Это вам так не подходит. Я и вообразить не могу, каким образом вы очутились в этой... в этой профес­сии. Но, конечно, я и сам понимаю, что у деву­шки иного выхода нет, когда она оказывается в затруднительном положении. Я часто заду­мывался над этими вещами, и я не согласен с тем, что другие говорят по этому поводу... Мне так хотелось бы побольше узнать о вас. Вы ведь не сердитесь на меня, не правда ли? Мне кажется, что я влюблюсь в вас по уши, если мы будем часто встречаться. Так как же, все-таки, придете вы послезавтра?

Если сумею.

А вам не хотелось бы снова видеть меня? Сюзанна молчала.

Я вам хоть немножечко нравлюсь? Молчание.

Вы не хотите, чтобы я вас расспраши­вал?

Молчание.

Куда вы пойдете отсюда?

В больницу.

Можно мне проводить вас? Мне как-раз по пути.

Я предпочла бы итти одна.

В таком случае, до свидания... до после­завтра, в три часа.

Он протянул руку, но ему пришлось почти силою взять ее пальцы. И при этом он опять повторил:

Я надеюсь, что вы не сердитесь на меня.

Нет, нисколько.

Вы так хороши! — снова вырвалось у не­го, и он нежно посмотрел на нее.— Вы не пове­рите, до чего мне хочется поцеловать вас. Вам нисколько не жаль расстаться со мной?.. Ни­сколько?.. Впрочем, я забыл, что вам неприят­ны мои расспросы. До свидания!

Прощайте,— ответила Сюзанна.

Все еще не поднимая глаз, она повернулась и медленно направилась в противоположную сторону.

Она только успела дойти до следующего перекрестка, как вдруг почувствовала, что сва­лится с ног, если сейчас же не присядет. Она увидела каменный дом с большим крыльцом и опустилась на ступеньку. Ее узелок откатился на несколько шагов, и какой-то прохожий под­нял его и, вежливо поклонившись, подал ей. Сюзанна приняла у него узелок с таким видом, точно она не была уверена, что он принадле­жит ей.

Это что же, жара на вас так подействова­ла?— спросил прохожий.

Сюзанна покачала головой. Но тот продол­жал стоять. Он заговорил о погоде, о том, как прохладно среди холмов, и, наконец, в заклю­чение сказал:

Если у вас не предвидится ничего лучше­го, мы могли бы сходить в парк Бельвю.

Нет, благодарю вас,— ответила Сю­занна.

Или в другое место, если хотите. У меня как-раз есть немного свободных денег.

Сюзанна снова покачала головой.

Я ничего плохого не думаю,— поспешил заметить прохожий, желая вызвать ее на разго­вор.

Я не могу пойти с вами,— сухо заявила Сюзанна. — Пожалуйста, оставьте меня в по­кое.

В таком случае, простите,— сказал тот и продолжал свой путь.

Сюзанна встала и направилась к больнице. Она уж не чувствовала больше усталости, и точно также прошло ощущение ноющей ра­ны, которое, несомненно, еще сильнее давало бы себя знать, если бы не отупели все ее чув­ства.

В больнице она тотчас же обратилась к клерку:

Я хотела бы знать, в каком состоянии находится мистер Берлингэм.

Клерк сладко зевнул, достал огромную тол­стую книгу и раскрыл ее.

Берлингэм... Берлингэм,— повторил он про себя, перелистывая страницы.— Б... Бе... Бер... А, вот и он!

А потом он вдруг поднял глаза, пристально посмотрел на Сюзанну и спросил:

Вы... вы дочь его?

Нет, только друг.

А!., в таком случае... видите ли... он умер в пять часов.

Сюзанна смотрела на него широко раскры­тыми глазами. Клерк видел ее глаза, только глаза, принявшие цвет морской синевы,— в них застыло выражение неописуемого трагизма. И до того жуток был их взгляд, что молодой человек поспешил отвернуться, чувствуя себя устрашенным, удрученным и пристыженным.


ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Сюзанна опомнилась и обнаружила, что чья-то сильная рука поддерживает ее. Она от­крыла глаза, начала озираться и убедилась, что находится на улице. Как она очутилась здесь,— этого она не помнила. Она узнала молодого доктора Гамильтона.

Я дважды окликал вас, а вы все не отзы­вались.

Он умер,— только ответила Сюзанна. Доктор Гамильтон пристально посмотрел на нее: он обратил внимание на то, что в лице Сюзанны не оставалось сейчас ни малейшего признака того детского выражения, которое он видел несколькими днями раньше. Он тоже ви­дел лишь ее глаза — две синие звездочки, спо­койные, но полные тоски и ужаса.

Вам следовало бы прилечь и отдох­нуть,— ласково сказал он. — Вы совершенно извелись. Сюзанна достала из корсажа двадцать дол­ларов, — двадцать долларов, полученных от него, — и протянула их доктору.

Эти деньги принадлежат мистеру Берлингэму,— сказала она.— Будьте столь добры, передайте их в больницу... на его похороны.

И, не прибавив больше ни одного слова, она двинулась дальше.

Куда же вы идете?

Сюзанна остановилась, посмотрела на мо­лодого врача отсутствующим взглядом и тихо произнесла:

Прощайте. Вы были очень добры ко мне.

Вы нашли себе пансион?

О, не беспокойтесь, все в порядке.

Вы не хотите в последний раз увидеть мистера Берлингэма?

Нет, не хочу, а то он вечно будет стоять у меня перед глазами.

Вы бы лучше оставили эти деньги себе. Город возьмет ею похороны на себя.

Эти деньги принадлежат ему. Я ни за что не могла бы воспользоваться ими. Мне нужно итти.

Я вас увижу еще?

Я не буду вас больше беспокоить.

Разрешите проводить вас.

Я себя неважно чувствую и... предпочла бы итти одна.

Я не думал навязываться, — поспешил сказать доктор Гамильтон.— Я только...

О, не беспокойтесь, все будет хорошо. Я уже чувствую себя лучше. Спасибо, не трево­жьтесь за меня.

Вы так молоды...

Я была уже замужем,— прервала его Сюзанна. — Я вам очень благодарна. Про­щайте.

Сюзанна снова направилась к Гарфильд-скверу и там села на скамью. Она находилась неподалеку от того маленького деревянного домика, из которого она лишь недавно вышла, но даже не отдавала себе отчета в этом. Она не соображала, что происходит вокруг нее, не со­знавала, что время быстро идет, она даже не испытывала никакого горя, и, вообще, на душе у нее царила полная пустота. Она попросту си­дела, ни о чем не думая, сложив руки на узелке, лежавшем у нее на коленях.

Мимо ее скамьи прошел какой-то человек в форменной одежде. Резким, хотя и бесстраст­ным голосом он сказал:

Пора запирать!

Сюзанна в изумлении посмотрела на него, и тогда он добавил несколько мягче, точно извиняясь за нелепые законы:

Я должен запирать парк на ночь. Такое уж правило, мадам.

Сюзанна не совсем понимала, что он гово­рит, но, тем не менее, встала и пошла по улице Рейс. Она медленно переставляла ноги, не зная, куда итти, и нисколько не задумываясь над этим вопросом. Она шагала, шагала и шагала, и ее путь иногда лежал через запруженные на­родом площади, а порою по пустынным ули­цам. Несколько раз она оказывалась у реки, по которой сновали судна всевозможных разме­ров. Ей случалось переходить через мосты, нависшие над рекой или над каналом. Дважды она поворачивала назад, когда улица начинала слишком круто вздыматься кверху. К ней обра­щались с вопросами. С нею заговаривали муж­чины, но, не получая ответа, шли своей доро­гой, а Сюзанна время от времени останавлива­лась и присаживалась—либо где-нибудь на крыльце, либо на ящике, выброшенном из ма­газина, или же попросту стояла, склонившись над перилами моста. Следует, однако, заме­тить, что ее блуждание все же имело кой-какую цель: Сюзанне необходимо было сперва разог­нать густой туман, заволакивавший ее мозг, чтобы быть в состоянии мыслить.

Стояли уже густые сумерки, когда она при­села или, вернее, упала на паперть церкви, со­вершенно выбившись из сил. Она только, каза­лось, задремала, как вдруг очнулась, услышав бой часов на башне. Один два три четыре. На востоке уже занималась заря, но звезды все еще виднелись в небе. Воздух был чистый, свежий и отдавал ароматом зеленых полей, благодаря ветерку, доносившемуся издалека. Сюзанна на­чала приходить в себя, как человек, стараю­щийся разогнать свою сонливость после тяже­лого сна, радуясь наступлению нового дня. Ту­ман, временно окутавший и притупивший ее мозг, точно рассеялся. На душе застыла какая-то тупая боль, но голова была свежа, а тело всеми своими фибрами требовало пищи. Сю­занна вдруг заметила, что на противоположной стороне улицы показался человек в белой курт­ке и в белом колпаке. Он с оглушительным шу­мом распахнул дверцы погребка, и оттуда повалил аромат свеже-испеченного хлеба. Сюзан­на тотчас же встала и пересекла улицу.

Я очень голодна, — сказала она, обра­щаясь к пекарю. — Не можете ли вы мне дать чего-нибудь поесть?

Пекарь повернул к ней свое широкое румя­ное гладкое лицо и в изумлении уставился на нее.

Вы что, с неба свалились? — восклик­нул он.

Я отдыхала на паперти, но, когда почув­ствовала запах свежего хлеба, не в состоянии была больше выдержать. Я заплачу вам.

Да ладно, ладно,— сказал пекарь с силь­ным немецким акцентом.— Пойдемте вниз.

Они спустились в просторный подвал, все стены которого, потолок и пол были покрыты тонкой пеленой белой муки. Во bci^ длину тянулись длинные столы, на которых формова­лось тесто. В глубине виднелись огромные пе­чи, там возились пекари. Глаза Сюзанны забле­стели. Она радостно улыбнулась, предвкушая наслаждение, которое доставит ей свежий хлеб, и обнажила свои белоснежные зубы.

Что вам дать, хлеба или булочек?— спросил толстый немец и, не дожидаясь ответа, заявил: — Лучше всего я вам дам сдобных бу­лочек. Самое подходящее для барышни.

Да, да, сдобных булочек, — радостно подхватила Сюзанна.

Пекарь достал маленькую корзиночку, на­полнил ее булочками, из которых одни имели форму рожков, другие — «дамских пальчиков», третьи — маленьких бисквитиков, и все они бы­ли покрыты густым слоем сахарной пудры.

Обождите минутку,— сказал толстый немец, поставив корзиночку перед Сюзанной, поднялся наверх и вскоре вернулся с бутылкой молока и с кубиком свежего масла.

Ну, как вам это нравится? — сказал он, самодовольно уставив руки в бедра, наклонив голову на бок и глядя на свою гостью с сияю­щим видом.

Сюзанна весело засмеялась и закивала го­ловой. Она взяла одну из булочек, разрезала ее и густо намазала маслом. Ей казалось, что она никогда еще в жизни не ела ничего более вкус­ного, а молоко, которое она пила прямо из бу­тылки, вливало свежие силы в ее организм.

Толстый пекарь в течение некоторого вре­мени смотрел на нее с глубоким интересом, а потом незаметно подозвал своих помощни­ков. Те приблизились и с улыбкой стали наблю­дать за очаровательной девушкой, уплетавшей булочки с таким аппетитом.

Пирожные,— прошептал один из них. Тотчас же появились свежие пирожные —

легкие, румяные, рассыпчатые. Глаза Сюзанны разбежались при виде их.

Но я, право, не могу позволить себе это­го,— сказала она, обращаясь к толстому немцу.

Дружный хохот был ответом на ее слова.

Кушайте,— только заметил добродуш­ный немец.

Покончив с булочками, с маслом и с моло­ком, Сюзанна взяла одно пирожное.

Я никогда в жизни не ела такого вкусного печения,— сказала она.— А я и сама, меж тем, мастерица печь.

Снова все дружно расхохотались, словно она сказала что-то чрезвычайно остроумное.

Как только она отправила в рот последний кусочек пирожного, на смену появилось другое.

О нет, спасибо,— смеясь воскликнула Сюзанна.— Я не в состоянии проглотить боль­ше ни одного кусочка.

Это яблочное пирожное,— пытался уго­ворить ее немец, поворачивая перед ней про­изведение своего искусства во все стороны, что­бы дать ей насладиться его красотой.

Но я, право, больше не могу есть,— со вздохом ответила Сюзанна.— Сколько я вам должна за все?

Пекарь насупил было брови, но, не желая пугать ее свирепым выражением своего лица, расхохотался и ответил:

И за кого вы только меня принимаете, а?

О, я вовсе не хотела получить что-либо даром. Позвольте мне уплатить.

Я ни одного цента не возьму от вас! — решительно заявил немец.— Я — хозяин здесь, и никакой платы мне не надо!

Сюзанна настаивала, но, убедившись, что только обижает этим гостеприимного немца, стала благодарить его. Но он и этого не хотел слышать.

Ну, теперь мне пора приняться за рабо­ту,— проворчал он.— Будьте здоровы!

Сюзанна вышла на улицу и, наклонившись вниз, крикнула звонким голосом:

Я никогда не забуду, как вы были добры ко мне!

Ладно, ладно, — снова проворчал немец, отворачиваясь в сторону, но все же искоса на­блюдая за нею. — Будьте здоровы!

Сюзанна быстро шагала по улице, а когда начали ходить трамваи, села в вагон, на кото­ром значилось «Парк Эден». Она уж давно слы­шала об этом изумительном парке, и когда она через некоторое время очутилась на вершине холма, ей начало казаться, что она находится в облаках над городом, окутанным густым ту­маном. Кругом виднелись прелестные лужайки и сады, среди которых были раскинуты очаро­вательные коттеджи. Сейчас в них царила ти­шина. За стенами этих коттеджей, размышляла Сюзанна, спят на мягких постелях такие же лю­ди, как она, для которых слово «дом» имело еще кое-какое значение. Счастливые, беззабот­ные люди, которым нечего бояться завтрашне­го дня. Безысходная грусть нахлынула на Сю­занну, но она постаралась не поддаваться это­му настроению и все свое внимание посвятила окружающей обстановке.

Я не должна оглядываться назад. Я не должна оглядываться назад,— твердила она. — У меня ничего не осталось там.

Она различила вдали гигантское сооруже­ние музея, но это ее сейчас нисколько не интере­совало. Выбрав первую же попавшуюся тро­пинку, Сюзанна побрела по откосу холма и, найдя густо поросшее травой местечко, растя­нулась на земле. Она подложила узелок под голову и расправила юбку, чтобы не слишком смять ее.

Она не могла бы сказать, сколько времени проспала, но, проснувшись, увидела над собою луну и звездное небо.

Сюзанна присела и в изумлении начала ози­раться. Да, снова наступила ночь, тихая, пре­красная, теплая, благоухающая ночь. Как хоро­шо она отдохнула, и как отдохнула ее душа! Она стала вдруг прислушиваться, так как до нее донесся какой-то странный звук. Сюзанна встала, сделала несколько шагов и увидела сре­ди кустов в нескольких шагах от себя грязного оборванца и не менее грязную женщину, спав­ших крепким сном и сладко похрапывавших. Лицо мужчины было скрыто под широкополой рваной соломенной шляпой, но зато хорошо было видно лицо женщины — изможденное, с впавшими щеками и глубоко сидевшими гла­зами, с жиденькими, бесцветными волосами, с кожей, напоминавшей оболочку мумии. Сю­занна, точно зачарованная, смотрела на спящих. Но вдруг мужчина зашевелился, заво­рочался и сочно выругался. Тогда она, пятясь, отошла назад, а потом бросилась бежать и остановилась лишь тогда, когда перед нею замаячили тусклые огни города.

И вдруг она вспомнила, что забыла свой узелок. Едва ли можно было найти то место, где она спала. Но эта утрата не особенно огор­чила Сюзанну. Не даром провела она много дней в обществе такого философа, как Берлингэм.

Она села на скамью и стала дожидаться рассвета. Она предпочла бы идти в город, но была уже достаточно опытна и боялась поли­ции, которой не могла бы дать удовлетворитель­ного ответа в случае каких-либо расспросов. Луна скрылась, погасли звезды, заалел гори­зонт, и вскоре защебетали птички, а снизу, где лежал город, стали доноситься все более и бо­лее громкие звуки.

Сюзанна снова принялась бродить и слу­чайно набрела на небольшой фонтан. Она по­следовала примеру птичек, плескавшихся в бас­сейне, и, умыв лицо и руки, воспользовалась платком, который, к счастью, был запрятан у нее в одном из чулок.

Путь к городу лежал по длинной, отлого спускавшейся улице, лишь недавно служившей, должно быть, проселочной дорогой. Между до­мами были еще довольно большие промежут­ки, и часто попадались огромные пустыри и лу­жайки. Казалось, что город приступил было к завоеванию окрестностей, но потом почему-то раздумал и отказался от первоначального плана. Нередко случалось, что дома шли лишь по одну сторону улицы. Время от времени встречались лавчонки и жалкие кабачки. Под крышей одного домика Сюзанна заметила ма­ленькую вывеску «Кафе». Заглянув в окошко, она увидела крохотную комнату с двумя ряда­ми грубых деревянных столов. У окна был ра­сположен прилавок-буфет, на котором стояли пирожные, булочки, пирожки и тому подобное. Спиною к окну сидела хорошенькая девушка, приблизительно одних лет с Сюзанной, и чита­ла. При входе Сюзанны она подняла глаза, обрамленные длинными ресницами и красивы­ми бровями, и посмотрела на нее взглядом, в котором застыла еще глубокая задумчивость.

Сколько стоит стакан молока с булоч­кой?— спросила Сюзанна, хотя после двадца­тичетырехчасовой голодовки это едва ли могло бы удовлетворить ее аппетит.

Хорошенькая блондинка улыбнулась, обна­жив белые, чистые зубы, и ответила:

Стакан молока стоит пять центов, а бу­лочки — три на пятак.

В таком случае я возьму стакан молока и три булочки,— сказала Сюзанна.— Можно мне присесть? Я не насорю.

Пожалуйста, присаживайтесь. Для того и столы здесь,— ответила девушка и, заложив в книгу закладку, закрыла ее. Она принесла та­релку, нож, стакан молока и три крохотные бу­лочки.

Однако вы рано вышли,— заметила она. Под действием какого-то необъяснимого

порыва, толкавшего ее на откровенность, Сю­занна ответила:

Я ночевала в парке.

Блондинка лишь потому завела разговор, что ей хотелось быть вежливой, и она уже соби­ралась вернуться на свое место у окна. Но, услышав ответ Сюзанны, она быстро посмо­трела на нее, от удивления широко раскрыв глаза.

А вы что... заблудились? Или вы впервые здесь в городе? Почему же вы, в таком случае, не постучались куда-нибудь и не попросили впустить вас переночевать?

А мне это и в голову не приходило,— ответила Сюзанна после недолгого раздумья.— Да, действительно, я могла так сделать.

Услышав этот ответ, блондинка задума­лась, пытаясь очевидно, что-то такое сообра­зить.

Я никогда раньше этим вопросом не ин­тересовалась, — сказала она.— Это, наверное, ужасно, когда совершенно некуда идти. А вы не боялись ночевать в парке?

Нет,— ответила Сюзанна.— У меня нет ничего такого, что у меня могли бы украсть.

Но кто-нибудь...

Она не докончила фразы, предоставив это воображению Сюзанны.

У меня не осталось ничего такого, что можно было бы украсть,— повторила Сюзанна тоном циничной меланхолии, в отдаленной сте­пени напоминавшим интонацию Мабель Кони-мор.

Блондинка вернулась на место, а Сюзанна приступила к своему скудному завтраку, ста­раясь есть медленнее, чтобы продлить по воз­можности удовольствие.

А где же вы будете сегодня ночевать?— вдруг спросила ее девушка.

О, до этого еще далеко,— ответила спо­собная ученица бродячей труппы.— Найдется где-нибудь и для меня местечко.

Я сейчас думала о том, что я стала бы делать, если бы оказалась на улице без единого цента в кармане и не имея никого, к кому я мо­гла бы обратиться,— задумчиво продолжала блондинка, глядя куда-то вдаль.

Вы, может быть, ищете работу? — вдруг спросила она.

А вы что-нибудь знаете для меня? быстро отозвалась Сюзанна.

Ничего особенно привлекательного. Тут, неподалеку от нас, есть ящичная мастерская, но я думаю, что только девушка, живущая при своих, может там работать. Отец говорит, что придет время, когда женщины будут не хуже мужчин работать во всех отраслях и получать одинаковую с ними плату за свой труд. Но пока-что это далеко не так. Только одно и остает­ся, что замуж выходить.

На лице Сюзанны появилось такое странное выражение, что блондинка поспешила пояс­нить свою мысль.

Я, собственно говоря, не имею ничего против того, чтобы выйти замуж. Но... мне кажется, что я никогда не встречу того, кого хо­тела бы иметь мужем. Наши молодые люди бросают школу раньше девушек, чтобы скорее начать работать, и получается так, что девушки более образованы. И, естественно